Публикации

Публикации (845)

Священномученик Михаил родился 11 мая 1869 года в городе Романове-Борисоглебске Ярославской губернии* в семье диакона Павла Белороссова. В 1890 году Михаил окончил Ярославскую Духовную семинарию и служил псаломщиком в церкви Николы на Меленках в Ярославле. В январе 1893 года он был рукоположен во священника ко храму села Кардинского Романово-Борисоглебского уезда и назначен заведующим и законоучителем Кардинской школы грамоты, а также катехизатором при церкви.
В августе 1896 года отец Михаил был переведен в храм Воскресения Христова в Романове-Борисоглебске, где прослужил более двадцати лет, исполняя многие послушания на педагогическом поприще – он был законоучителем городского земского начального училища, низшей ремесленной школы, начального училища при льняной мануфактуре, воскресной школы при том же училище, законоучителем на уроках для взрослых при земском начальном училище, катехизатором при Воскресенской церкви; кроме того, он был постоянным членом и казначеем Романово-Борисоглебского уездного отделения епархиального училищного совета и сотрудником попечительства о бедных духовного звания города Романова-Борисоглебска и уезда.
После прихода к власти безбожников, в 1919 году Воскресенский храм был закрыт, и в 1920 году священник с семьей решил переехать в Ярославль к родственникам. Сначала уехала супруга с детьми, затем отправился отец Михаил. Между Романовом-Борисоглебском и Ярославлем он был арестован местными коммунистами как священник, обвинен в причастности к контрреволюционному заговору и расстрелян.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Май».
Тверь. 2007. С. 60-61

 

*Ныне город Тутаев Ярославской области.
Четверг, 18 Май 2017 07:09

21 мая. Мученик Никифор Зайцев

Автор
Мученик Никифор родился 23 марта 1884 года в деревне Пупки Рузского уезда Московской губернии в семье крестьян Петра Константиновича и Марфы Созонтовны Зайцевых. Никифор окончил сельскую школу, с детства тянулся к просвещению и был человеком весьма начитанным; будучи трудолюбивым, он имел и крепкое хозяйство, что при советской власти навлекло на него многие беды.
Во время Первой мировой войны Никифор был призван в армию, но, как человек зрелого возраста, из запасных, он был послан служить в обозе. Вернувшись домой, он снова занялся крестьянским хозяйством. Верующий человек и постоянный прихожанин храма, он состоял членом церковной двадцатки и пел на клиросе, был неизменным участником крестных ходов и молебнов, призывал и односельчан молиться Богу и ходить в церковь, не обращая внимания на гонения. Знавшие Никифора Петровича свидетельствовали о нем, что он был человеком глубоко церковным и безупречной нравственности, противником пьянства и безотказным помощником. Во время массовой коллективизации он, хотя и не был согласен с тем, как она проводилась, все же вступил в колхоз. Он привык в своем хозяйстве к размеренной работе, рассчитанной на длинный крестьянский день, и был несогласен с требованиями чрезвычайщины, когда многое начинает делаться, при невозможности быстрого исполнения, напоказ. Бывало, председатель колхоза начнет подгонять, говорить, что надо быстрей работать, и даже покажет, как это, например, быстрей надо жать, но Никифор Петрович, как человек многоопытный и в то время уже немолодой, степенно на это ответит: «Ты сейчас только поработал, а мне целый день работать, и я так не смогу». В колхозе он никогда не начинал работать не помолившись, что, естественно, не нравилось партийному начальству.
Наступили гонения 1937 года, когда снова, как в 1930 году, стали уничтожаться крестьяне и использовался любой повод для их ареста и осуждения. Никифор Петрович был человеком верующим – и это было вполне достаточно для ареста; 23 сентября 1937 года он был арестован и заключен в тюрьму в Волоколамске.
В качестве свидетелей были допрошены председатель и секретарь сельсовета и один из колхозников. Они показали, что Никифор Зайцев, заговаривая о расстреле Тухачевского и других, говорил, что зря расстреливают: «Смотрите, какое время – брат брата расстреливает»[1]. Когда летом 1937 года на собрании говорилось о людях, мешающих работе в колхозе, «Зайцев поднялся и крикнул: “Грабят наяву, все забирают, а еще доказывают...” хлопнул дверью и ушел»[2].«Зайцев против подписки на займы... Зайцев ярый религиозник, все время хлопочет о ремонте церкви, у себя дома в дни религиозных празднеств устраивает молебны и песнопения... во время религиозного праздника Пасхи уговаривал колхозников устроить шествие с иконами говоря им, что якобы новая конституция разрешает делать это. В этом году при обсуждении вопроса об антирелигиозной пропаганде Зайцев заявил: “Святое Писание – это истинная правда, а все остальное – антихристово вранье”. Зайцев поет на клиросе в церкви»[3]. «В своем доме Зайцев устроил целый иконостас и каждый вечер устраивает песнопение перед иконами, причем поет настолько громко, что его слышит вся улица. На колхозной работе Зайцев показал себя лодырем, редко выходит на работу, а когда выходит, так больше молитвы поет»[4]. «Зайцев является ярым церковником и первым ходатаем по церковным делам... Колхозникам говорит, что нужно верить только Евангелию, а все, мол, остальное, в том числе и колхозы, – это “антихристовы дела”. На госзаймы Зайцев никогда не подписывается, заявляя, что он против помощи антихристу. Зайцев государственные поставки называет грабиловкой»[5].
Следователь, вызвав Никифора Петровича на допрос, заявил:
– Следствие располагает данными, что вы имеете тесную связь со служителем религиозного культа... который часто посещает ваш дом; при встречах с ним ведете разговоры на политические темы. Дайте показания по этому вопросу.
– Да, действительно, священник посещает мой дом – приходит в религиозные праздники с молебном, после молебна я устраивал для него чай… Вел я со священником разговоры, как обстоит дело у нас с уборкой урожая. Разговоров на политические темы я с ним никогда не вел.
– Следствию известно, что вы среди односельчан занимаетесь контрреволюционной и антисоветской агитацией. Следствие предлагает дать показания по этому вопросу.
– Контрреволюционной и антисоветской агитацией я никогда не занимался.
– Следствию известно, что вы в июне 1937 года при проработке постановления правительства «О льготах колхозникам по зернопоставкам» выступили среди колхозников с гнусной контрреволюционной клеветой на партию и правительство и утверждали, что это постановление является обманом колхозников. Дайте показания по этому вопросу.
– Таких слов я не говорил; это про меня сказали потому, что сейчас в Советском Союзе большинство людей клеветники, которые клевещут из-за пустяков на людей. По моим убеждениям такое зло развелось потому, что не стало христианской веры, молодежь не воспитывается в духе христианского учения о морали.
– Следствию известно, что в своих разговорах с колхозниками вы поддерживали известных контрреволюционеров. Дайте показания по этому вопросу.
– Мои личные убеждения по этому вопросу таковы: эти люди были умными людьми, но они сделали дурно, что вместо пропаганды своих идей пошли на измену. Если бы они не изменили, а пропагандировали свои идеи, я приветствовал бы их. Я не согласен также с тем, что их расстреляли, и считаю это жестокой карой.
– Следствие располагает данными, что вы выступаете против колхозов и называете их антихристовым предприятием. Дайте показания по этому вопросу.
– Колхозы вещь хорошая, но народ не подготовлен к общественной работе, и потому в колхозах нет согласованности в работе. Я еще в период коллективизации предлагал не торопиться с созданием колхозов, а сперва создать показательные колхозы, чтобы люди убедились в их преимуществах, и потом уже строить колхозы в массовом порядке.
– Следствие располагает данными, что вы выступаете против государственных поставок, называя их грабиловкой. Дайте показания по этому вопросу.
– Нет, я против государственных поставок не выступал.
– Следствие располагает данными, что вы выступаете против государственных займов. Дайте показания по этому вопросу.
– Нет, против государственных займов я не выступал.
– Следствию известно, что вы ходатайствовали о разрешении священнику хождения с иконами по домам граждан в дни религиозного праздника Пасхи и подговаривали на это колхозников. Дайте показания по этому вопросу.
– Мне священник объяснил, что сейчас в конституции сказано, что мы имеем право устраивать шествие с иконами без всяких разрешений местной власти... Священник ходил по деревне с Евангелием и крестом. Священник мне показал книгу и говорит: «Вот я на всякий случай в кармане ношу конституцию, чтобы при придирках сельсовета показать им ту графу, в которой разрешается совершать эти обряды».
– Кто еще кроме вас придерживается ваших взглядов в вашем селе?
– Моих взглядов придерживается моя жена Мария Игнатьевна. У меня дома часто бывает священник, и мы с ним ведем разговоры на религиозные темы. Я сам состоял членом церковного совета и пел на клиросе.
– На какие темы вы вели разговоры со священником?
– Мы разговоры вели только на религиозные темы.
На этом следствие было закончено, и Никифора Петровича перевели в Таганскую тюрьму в Москве. 11 ноября 1937 года тройка НКВД приговорила его к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере, и он был отправлен на Беломорско-Балтийский канал на станцию Медвежьегорск. После того как работы здесь стали сворачиваться, Никифор Петрович был отправлен в Каргопольлаг в Архангельской области, куда он прибыл 28 июля 1941 года. В лагере ему пришлось плести рыболовные сети.
Никифор Петрович Зайцев скончался 21 мая 1942 года в Каргопольлаге и был погребен в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Май».
Тверь. 2007. С. 52-56

 Примечания

[1] ГАРФ. Ф. 10035, д. П-17960, л. 9 об.
[2] Там же. Л. 10.
[3] Там же.
[4] Там же. Л. 12 об.
[5] Там же. Л. 14.
Священномученик Николай родился 9 мая 1903 года в заводе Бымовский Осинского уезда Пермской губернии* в крестьянской семье. Род Тохтуевых происходил от крещеных татар, которые поселились здесь в первой половине ХVIII века; это были потомственные кузнецы, отличавшиеся в своем деле большим мастерством. Прадед Николая Тохтуева, Осип Антипович, мог исправить такую поломку, которую в то время никто из бымовских кузнецов исправить не мог. Но, как среди многих мастеровых, в их среде тогда был широко распространен грех винопития. Погрешал этим и дед Николая, Николай Осипович; до пятидесяти лет это был прекрасный кузнец и добропорядочный человек, но, поработившись страсти, он подорвал свое здоровье и вскоре умер. Видя с детства, к чему приводит человека грех пьянства, отец Николая, Василий Николаевич, дал Богу обет не пить ни капли ничего хмельного – и выдержал его в течение всей своей долгой жизни.
Первое представление о книжном учении Василий получил от местного псаломщика, обучившего его грамоте, затем окончил сельскую школу. Огромное влияние на его воспитание оказала его мать, Мария Федоровна, женщина благочестивая, начитанная, воспитавшая Василия в строго религиозном духе и привившая ему любовь к чтению духовных книг. Сельская молодежь любила тогда собираться на вечеринки, но Василий лишь изредка посещал их, предпочитая им беседы на духовные темы со своим благочестивым другом, Василием Коноплевым**.
Василий Николаевич женился, когда ему исполнилось восемнадцать лет. В тридцать пять лет он овдовел, оставшись с четырьмя детьми, и женился на дочери священника Матвея Цветова, Марии, которой было тогда тридцать лет. У Марии Матвеевны с Василием Николаевичем родилось шесть детей.
Василий Николаевич был трудолюбивым земледельцем и хорошим хозяином, на своем поле он добился значительных урожаев, позволивших ему поправить хозяйство и выстроить новый дом. В тридцать лет крестьяне избрали его волостным старшиной и затем выбирали на эту должность четыре раза в течение двенадцати лет. На этом посту он стал известен как энергичный и справедливый человек, заботящийся о нравственном и материальном благосостоянии крестьянского общества. Узнав, что богатый мужик из соседнего села едва ли не до смерти бьет свою жену, он неожиданно застал его как раз в тот момент, когда тот собирался приступить к этому занятию; мужик пытался оправдаться, но Василий Николаевич спокойным тоном ему заявил, что если он хоть пальцем тронет свою жену впредь, то по приговору волостного правления ему будет устроена за избиение жены публичная порка. Стыд перед публичным позором отрезвил мужика, и он изменил свою жизнь. Впоследствии он вместе с женой пришел благодарить Василия Николаевича «за науку». Слава о необыкновенном волостном старшине быстро распространилась за пределы волости, и в 1906 году Василий Николаевич был избран в 1-ю Государственную Думу от Осинского уезда. В Думе он не примыкал ни к каким партиям, присматриваясь и осмысливая происходящее, и, когда через три месяца Дума была распущена, он не присоединился к ее революционной части, а уехал домой.
После пребывания в Государственной Думе он стал известным человеком в уезде и был избран в члены Осинской уездной управы. Ему было поручено ведать делами строительства народных школ, библиотек и больниц. Одиннадцать лет он подвизался на этом поприще: под его руководством были построены десятки новых школ, в том числе и большая деревянная школа в Бымовском заводе.
После Февральской революции в 1917 году в стране началась анархия, и многие распропагандированные большевиками солдаты стали собираться под лозунгами социалистических идей в разбойничьи шайки; одна из таких шаек организовалась в Быму. Василий Николаевич был заочно приговорен ею к расстрелу как контрреволюционер. После всенощной под большой церковный праздник его ждали новоявленные революционеры у дома и у церковной ограды, чтобы арестовать и расстрелять, но Василий Николаевич вышел за ограду в другом месте, а затем несколько месяцев скрывался в лесу и дома в подвале в особо устроенном месте, о чем знали даже не все домашние. Затем началась гражданская война, и в село пришли войска Колчака. При их отступлении, наслышанный о беспощадных большевистских расстрелах, Василий Николаевич вместе с сыном Николаем сделал попытку уйти с белыми в глубь Сибири. Отъехав от дома на сто пятьдесят верст и попав на большой Сибирский тракт, он увидел, что по нему движутся десятки тысяч людей, которые непременно должны вскоре, по его представлениям, столкнуться с большими трудностями, потому что некому было организовать для них ни ночлега, ни мест для приготовления пищи. И Василий Николаевич вернулся с сыном домой. Несколько раз большевистские власти его арестовывали, но всякий раз ему удавалось доказать свою невиновность, и его отпускали.
Огромное влияние на воспитание Николая оказала его мать, Мария Матвеевна. Ее глубокая вера в Бога руководила всеми ее поступками. В глазах окружающих она была настоящей подвижницей. Ни разу никто не слышал от нее грубого или раздраженного слова или чтобы она говорила в повышенном тоне. Она была всегда тихая, приветливая и со всеми ровная, из детей никого не выделяла как любимчиков. Она целыми днями трудилась, погруженная во множество повседневных забот, но трудилась с радостью, не зная усталости и не замечая трудностей, что было возможно только непрестанно памятуя о Боге. Вечером она последняя укладывалась спать, потому что по дому нужно было довершить множество дел – что-то сшить, перешить, починить одежду, а ночью, стоя перед иконами на коленях, долго молилась, чаще всего читая Псалтирь. Утром она вставала раньше всех, чтобы успеть растопить русскую печь и испечь хлеб.
Бымовский завод расположен в девяти километрах от Белогорского во имя святителя Николая мужского монастыря, бывшего одним из ярких духовных явлений того времени на Урале, когда верой, трудолюбием, нелицемерным устремлением ко спасению сотен людей, но главным образом чудесной силой Божией, в течение двух десятилетий были воздвигнуты великолепные храмы одного из лучших монастырей России. При своем основании монастырь не имел никаких материальных средств, кроме веры его наместника архимандрита Варлаама и собравшейся вокруг него братии. Основанный в 1897 году в пустынном лесном месте, он скоро стал центром духовного просвещения Урала. Сюда приезжали великие князья, дворяне, крестьяне и рабочие уральских заводов. Число насельников в течение короткого времени выросло до пятисот человек. На вершине горы, откуда открывается вид едва ли не на сто километров округи, был воздвигнут величественный Крестовоздвиженский собор. Дом Божий, претворенный в действительность рукой человеческой, тут соперничал с творением Божиим – прекрасным миром, окружавшим монастырь. Здесь для паломника мир бесконечно великий становился родным и близким – творение Божие, глубочайший смысл жертвы Христовой и ежедневно приносимая Бескровная Жертва.
Одной из достопримечательностей Белогорского монастыря был хор, состоявший почти из ста человек, причем хор исполнял произведения только церковных композиторов, лишенные светских эффектов, и потому его пение создавало глубоко молитвенное настроение в душах молящихся, которых собиралось на праздники многие тысячи. После службы в большой монастырской трапезной паломников кормили, приглашая всех без различия к общему столу. Здесь соседствовали дворяне, крестьяне и нищая братия. Люди обеспеченные предпочитали простую монастырскую трапезу всем излишествам и изыскам своей. Она как будто и была тем благодатным хлебом насущным, только и насыщающим по-настоящему человека, о котором Господь научил учеников просить в молитве. Большой поклонник народного просвещения, архимандрит Варлаам, стремясь сделать доступным книжное знание для живущих вокруг обители крестьян, собрал в монастыре библиотеку из десятков тысяч томов. Белогорский монастырь оказал огромное влияние на окрестное население благочестием и глубоким нравственным и религиозным настроем своих насельников, и до прихода советской власти население этих мест не знало ни воровства, ни иных преступлений.
Близость к монастырю привлекала в Бымовский завод множество паломников, которые приходили помолиться в обитель каждый год на престольные праздники. Мария Матвеевна с любовью принимала их у себя, и во время белогорских торжеств дом Тохтуевых наполнялся паломниками, что оказало большое влияние на детей, познакомив их уже в раннем возрасте с рассказами о святых подвижниках и святых местах из уст очевидцев. И в самом Быму жили люди глубокой веры: благодаря ей они преодолевали все беды и неурядицы.
Через три дома от Тохтуевых жила раба Божия Ольга Ивановна, она была женой кузнеца – пьяницы и дебошира. Ольге Ивановне приходилось переносить много обид от своего мужа, который ее беспощадно бил и издевался над ней. Бывало так, что он намеренно приводил в дом любовницу и приказывал Ольге Ивановне ухаживать за ней и угощать. В ответ он никогда не слышал никаких возражений. Она только, точно какая блаженная, скажет: «Слушаю, Яков Агафоныч. Сделаю, Яков Агафоныч».
Ольга Ивановна была человеком глубокой веры и несомневающегося упования на Господа. Во всех трудных обстоятельствах, которых у нее было немало, она обращалась к Господу и Его святым. Однажды ее муж пришел домой ночью пьяным и уже на дворе разбушевался. Ольга Ивановна, не зная, как справиться с буйством мужа, попросила святителя Николая: «Никола-угодник, что-то я себя сегодня плохо чувствую, больная вся. Отведи его руку». А муж в это время вошел в дом, снял тулуп и приготовился бить жену. Занес над ней кулаки – и вдруг в окно постучали. Он бросился посмотреть – нет никого. Он снова стал приступать к жене с кулаками – снова раздался стук в окно, но только уже сильнее. Он опять глянул в окно – нет никого. От охватившего его страха он мгновенно протрезвел, велел жене подать ужин, а затем, не сказав ни слова, лег спать.
Благочестие родителей, близость подвижнического миссионерского монастыря и частое присутствие на монастырских службах оказали на Николая Тохтуева огромное влияние. В 1916 году он окончил двухклассное училище в Быму и на следующий год поступил в училище псаломщиков при Архиерейском доме в Перми. По окончании в 1919 году училища, Николай был назначен псаломщиком в Свято-Троицкую церковь в селе Ашапа. 14 мая 1922 года он был рукоположен во диакона к этой церкви, в 1923 году направлен служить в Петропавловскую церковь села Уинского, в 1924 году переведен в Николаевскую церковь в селе Кыласово. В это время у диакона Николая открылся красивый и мощный бас, какого не было ни у одного из диаконов Кунгура и Перми, и 26 января 1925 года епископ Кунгурский Аркадий (Ершов)*** позвал его служить в градо-Кунгурский Успенский кафедральный собор. Владыка полюбил диакона Николая за его простоту, добродушие и нестяжательность. В 1925 году в Неделю Православия диакон Николай был возведен в сан протодиакона и награжден двойным орарем.
Все двадцатые и последующие годы сотрудники ОГПУ вели наблюдение за священнослужителями: одних арестовывали, других склоняли к сотрудничеству, третьих принуждали к оставлению служения в храме.
Случайный свидетель, деревенский подросток, в мае 1931 года показал, что был в кунгурской церкви на праздник Успения Пресвятой Богородицы; после службы его позвал к себе на чай протодиакон Николай, который ему стал говорить, что советская власть задушила духовенство налогами.
Протодиакон Николай был вызван в ОГПУ, и ему под угрозой ареста было предложено дать подписку о сотрудничестве с органами ОГПУ в качестве секретного осведомителя и сообщать обо всем, что происходит среди церковно- и священнослужителей. Подписку протодиакон дал, но сотрудничать не стал.
В 1931 году Василия Николаевича лишили избирательных прав как бывшего члена Государственной Думы, и двое его сыновей, один из которых протодиакон Николай, как дети лишенца, были отправлены в тыловое ополчение, условия жизни в котором мало чем отличались от лагерных. Большую часть времени тылополченцы выполняли тяжелую работу часто в трудновыносимых условиях – рыли котлованы и возводили корпуса заводов. Протодиакон Николай был отправлен на работу в Екатеринбург.
В декабре 1932 года сотрудник ОГПУ, «рассмотрев агентурную разработку “труженики”...»[1] нашел, что некоторые священники и миряне, «будучи недовольны советской властью и ее мероприятиями на селе, ведут активную антисоветскую деятельность среди населения, предсказывая скорую гибель советской власти, кончину мира, пришествие Страшного Суда и распространяют разного рода “святые письма”. Особенно активную деятельность фигуранты разработки развернули за последнее время, поэтому... – постановил он, – фигурантов разработки “труженики”... оперативно изъять и привлечь к ответственности»[2].
Были произведены аресты, всего по делу было арестовано двадцать семь человек. Протодиакон Николай был арестован 19 января 1933 года и помещен в кунгурскую тюрьму. Его посадили в подвальную камеру, рассчитанную на десять человек, в которую поместили пятьдесят. В камере стояли сырость, духота и табачный смрад, она не проветривалась, и в ней нечем было дышать. Люди по очереди пробирались к отверстию волчка в двери, чтобы хотя немного вдохнуть свежего воздуха, но напротив камеры находилась уборная, и оттуда тянуло тяжким зловонием. Некоторые умирали, не выдерживая этих условий.
В этой камере отец Николай пробыл полгода; укрепляемый Господом, он остался тверд в вере и, вызванный на допрос, заявил, что является убежденным верующим человеком, что он верит, что будет приход на землю антихриста, второе пришествие Христа, Страшный Суд и кончина мира. «Но сроков этой кончины мира я не устанавливал и не предсказывал, – сказал он следователю. – Разного рода “священные письма” я не распространял... Разговоров о кончине мира я... не имел... Существование советской власти несовместимо с религией и моими убеждениями, так как советская власть проповедует атеизм, безверие...»[3]
31 января следователь снова допросил протодиакона, поинтересовавшись, давал ли тот подписку о сотрудничестве с ОГПУ.
«В 1931 году я давал органам ОГПУ подписку о сотрудничестве в качестве секретного агента по освещению контрреволюционной деятельности церковников и духовенства, но я не только не выполнял эту подписку, а сам вел антисоветскую деятельность. С советской властью я считаюсь и признаю ее постольку, поскольку это не вредит вере. От дальнейших показаний отказываюсь»[4], – сказал протодиакон.
Все арестованные были обвинены в развале хозяйственных планов коммунистического правительства. «В деревне Подовиха... развален колхоз, из состоящих в колхозе 36-ти хозяйств осталось 12, – писали сотрудники ОГПУ. – В том же сельсовете в деревне Матвеевка колхоз, состоящий из 12-ти хозяйств, развален совершенно. Кроме того, под влиянием агитации членов организации, хлебозаготовки по Вислянскому сельсовету... к концу 1932 года были выполнены только на 70 %, несмотря на соответствующие нажимы со стороны власти, и только после ликвидации организации хлебозаготовки по сельсовету и по району были выполнены полностью»[5].
28 мая 1933 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило протодиакона Николая к трем годам ссылки на Урал.
Находясь в кунгурской тюрьме, протодиакон заболел тифом и после вынесения приговора был освобожден, чтобы следовать на место ссылки вольным порядком, но тиф дал осложнения, и до ноября он не смог стронуться с места. Выздоровев, отец Николай по совету близких поехал вместо ссылки в Москву и с конца 1933 года стал служить в одном из храмов Калужской епархии. В 1934 году он перевелся служить в храм в городе Наро-Фоминске Московской области.
Настоятелем храма был протоиерей Сергей Павлович Павлов, благочинный Наро-Фоминского района; он состоял на службе в НКВД в качестве секретного осведомителя и занимался сбором сведений о священнослужителях и верующих. Он потребовал, чтобы протодиакон Николай дал показания в НКВД как лжесвидетель. И когда отец Николай отказался, протоиерей пригрозил, что посадит его за это в тюрьму, одновременно пообещав, что, если протодиакон согласится, он его от НКВД защитит.
Поразмыслив над тем, что священнослужителей в Наро-Фоминском районе уже почти не осталось и протоиерей непременно исполнит угрозу, протодиакон Николай в 1935 году перешел служить в Покровский храм села Петровское. Но поскольку этот храм находился в том же благочинии, отец протодиакон не чувствовал себя здесь в безопасности от преследований осведомителя и в январе 1938 года перешел служить в храм святых бессребреников Космы и Дамиана в поселке Болшево. Поселившись в Болшево, он стал брать уроки пения у руководителя ансамбля песни и пляски Александрова; его пригласили в ансамбль певцом, предложили место в Большом театре, но протодиакон остался служить в храме Божием.
В декабре 1939 года была арестована группа православных мирян, с одним из которых, Тимофеем Князевым, был знаком протодиакон Николай, так как тот был прихожанином Космодамианского храма и подрабатывал тем, что пилил для храма дрова. При аресте он показал: «Я... говорил везде среди лиц, которые меня окружали, и среди которых я вращался... что в Евангелии написано: будет положено начертание на правую руку или на лоб (чело), что нельзя будет никому ни купить, ни продать, кто будет иметь это клеймо... Вот мы в силу таких религиозных размышлений и объявили себя не гражданами СССР, отказались от трудовых книжек, не стали ставить на паспорта фотокарточки и отказались от законов, существующих в СССР»[6].
Тимофей Князев показал также, что хорошо знаком с протодиаконом Николаем Тохтуевым и у него с ним были беседы о том, нужно ли ходить голосовать или нет за кандидатов в местные советы. Мнения их на этот счет разошлись. Тимофей Князев считал, что голосовать не нужно, протодиакон – что нужно. Для разрешения вопроса они отправились к священнику, который пользовался у них авторитетом. И тот, исходя из текстов Священного Писания, поскольку вопрос был поставлен в религиозной плоскости, показал, что нет греха в том, чтобы голосовать. Протодиакон послушался, а Князев остался при своей точке зрения.
В Великую Пятницу Страстной седмицы 26 апреля 1940 года в дом, где жил протодиакон, пришел человек в штатском и, показав отцу Николаю повестку, сказал: «Вас вызывают в Мытищинское отделение НКВД. Собирайтесь!»
Протодиакон попрощался с семьей и сказал: «До свидания, – вернусь или нет, неизвестно».
Метрах в пятидесяти от дома их ждала легковая машина, и они поехали в районное отделение НКВД, где сразу же состоялся допрос.
Следователь спросил, арестовывался ли когда-нибудь протодиакон. Сначала тот отрицал факт ареста и приговора, но затем, признав это, сказал, что готов нести ответственность за то, что уклонился от ссылки. Следователь спросил, знает ли протодиакон Тимофея Князева, дав при этом понять, что хорошо осведомлен об их знакомстве на основании показаний самого Князева, а также и об отношении Князева к советской власти.
– Вам было известно об антисоветском настроении Тимофея Князева? – спросил следователь.
– Да, об антисоветском настроении Тимофея Князева мне было хорошо известно, он открыто его высказывал в моем присутствии.
– Значит вы, зная об антисоветском настроении его, никому об этом не сообщали?
– Да, я знал, что Князев антисоветски настроен, но я об этом никому не говорил и не довел до сведения советской власти.
– Значит, вы прикрывали его?
– Да, это так.
– Признаете ли вы себя виновным в том, что вы, зная об антисоветской деятельности Князева, не сообщили органам советской власти?
– Да, я признаю себя виновным в том, что я, зная об антисоветской деятельности Тимофея Князева, не сообщил об этом органам советской власти.
На этом допрос был закончен. После того как протодиакон подписал протокол, следователь, пригрозив, что загонит его самого на восемь лет в лагерь, предложил ему сотрудничать с органами НКВД, выявляя всех антисоветски настроенных лиц. Протодиакон согласился и вторично дал подписку о сотрудничестве, обязуясь держать сведения об этой договоренности в строжайшем секрете. Прощаясь, сотрудник НКВД приказал ему явиться в районное отделение НКВД на следующий день после Пасхи, 29 апреля.
Отец Николай, предполагая, что домой он уже не вернется, предупредил старосту храма, что его вызывают в НКВД и поэтому ему придется пропустить службу. Перед тем как идти, он собрал сумку со всем необходимым в заключении и простился с семьей. У него уже было написано краткое заявление с отказом от сотрудничества, которое он сразу же по приходе вручил начальнику районного отделения НКВД.
«Товарищ начальник, – писал он, – я отказываюсь от своей подписки и давал ее лишь потому, чтобы мне была возможность встретить Пасху и проститься с семьей. По моим религиозным убеждениям и по сану я не могу быть предателем даже самого злейшего моего врага…»[7]
Начальник, прочитав заявление, предложил все же подумать и не отказываться и отпустил отца Николая домой. Но тот остался в своем решении тверд, приготовившись пострадать за Христа. В объяснение своей позиции он составил пространное заявление на имя начальника районного отделения НКВД.
«Гражданин начальник! – писал он. – Разрешите мне объясниться с Вами письменно: я говорить много не умею по своей необразованности. Что вы от меня требуете, то я сделать не могу. – Это мое последнее и окончательное решение. Большинство из нас идет на такое дело, чтобы спасти себя, а ближнего своего погубить, – мне же такая жизнь не нужна. Я хочу быть чистым пред Богом и людьми, ибо, когда совесть чиста, то человек бывает спокойный, а когда не чиста, то он не может нигде найти себе покоя, а совесть у каждого человека есть, только она грязными делами заглушается, а потому я не могу быть таким, каким Вы бы хотели...
Вы мне обещаете восемь лет – за что же? За то, что я дал жизнь детям? Их у меня семь человек, и один другого меньше. Старший сын двенадцати лет перешел в 6-й класс, второй сын десяти лет перешел в 4-й класс, третий сын восьми лет перешел во 2-й класс, четвертый сын шести лет, пятый сын четырех лет, шестая дочь двух лет и седьмому только еще два месяца; жена больная, не может взять ребенка – так ей скорчил руки ревматизм и сердце болит. Советское государство приветствует и дает награду за многосемейность, а вы мне в награду восемь лет концлагеря пообещали – за что? Какой я преступник? Только одно преступление, что служу в церкви, но это законом пока не запрещено. Если я не могу быть агентом по своему убеждению, то это совершенно не доказывает, что я противник власти...
Хотя я и семейный человек, но ради того, чтобы быть чистым пред Богом, я оставляю семью ради Него... Разве не трудно мне оставить... семью в восемь человек и ни одного трудоспособного? Но меня подкрепляет и ободряет дух мой Тот, ради Которого я пойду страдать, и я уверен в том, что Он меня до последнего моего вздоха не оставит, если я Ему буду верен, а отчет мы все должны дать, как жили мы на земле...
Вот вы говорите, что мы обманываем народ, одурманиваем и прочие безумные глаголы, – а можете ли вы об этом определенно сказать, когда, может, и церковных книг не брали в руки и не читали их и не углублялись в христианскую веру, а судите поверхностно, что, мол, у нас написано в газетах и книгах, то верно, а что за тысячу лет написано было до Христа и про Него, что Он будет и так-то поживет, и такой-то смертью умрет и воскреснет (это за тысячу лет пророками было написано и уже сбылось), так это, по-вашему, неверно. Или вот, скажем, радио передает за тысячи верст без проволоки, – как это остаются слова в эфире и передаются, а весь человек куда-то девается, исчезает? Нет, он никогда не исчезнет и никуда не девается, умрет, истлеет и потом воскреснет в лучшем виде, как зерно, брошенное в землю...
Вот уже двадцать три года существует советская власть, и я ничем не проявлял себя враждебным по отношению к ней, был всегда лояльным, исполняя все распоряжения власти, налоги всегда выплачивал исправно, дети мои учатся в советской школе, и вся моя вина лишь в том, что, будучи убежденным христианином, я твердо держусь своих убеждений и не хочу входить в сделку со своей совестью... И вам не могу услужить, как вы хотите, и перед Богом кривить душой. Так я и хочу очиститься страданиями, которые будут от вас возложены на меня, и я их приму с любовью. Потому что я знаю, что заслужил их.
Вы нас считаете врагами, потому что мы веруем в Бога, а мы считаем вас врагами за то, что вы не верите в Бога. Но если рассмотреть глубже и по-христиански, то вы нам не враги, а спасители наши – вы загоняете нас в Царство Небесное, а мы того понять не хотим, мы, как упорные быки, увильнуть хотим от страданий: ведь Бог же дал нам такую власть, чтобы она очищала нас, ведь мы, как говорится, заелись... Разве так Христос заповедовал нам жить? – да нет, и сто раз нет, и поэтому нужно стегать нас, и пуще стегать, чтобы мы опомнились. Если мы сами не можем... то Бог так устроил, что вы насильно нас тащите в Царство славы, и поэтому нужно вас только благодарить»[8].
4 июля 1940 года была выписана справка на арест протодиакона Николая; он обвинялся в том, что, «являясь враждебно настроенным к существующему в СССР политическому строю, был тесно связан с отдельными участниками группы... существовавшей в Мытищинском районе, Князевым и другими (арестованы в 1939 году и осуждены в 1940-м)... Зная об открытых высказываниях Князевым... антисоветских настроений… укрывал его и не довел об этом до сведения органов советской власти...»[9].
В ночь с 5-го на 6 июля отец Николай был арестован и заключен во внутреннюю тюрьму НКВД на Малой Лубянке. Сразу же после ареста следователь допросил его.
– Приведите конкретные факты антисоветских проявлений со стороны Князева! – потребовал следователь.
– С Тимофеем Михайловичем Князевым я познакомился осенью 1939 года, когда он нанялся... пилить и колоть дрова для церкви. В возникшем разговоре относительно выборов... Тимофей Князев спросил меня: «Ну как, голосуете?» Я ответил утвердительно. А он на это мне заявил: «Верующим голосовать нельзя, я голосовать не буду, я и в переписи участия не принимал...» Я Князеву не поверил и предложил ему поехать узнать к священнику воловниковской церкви Клинского района отцу Сергию... В конце 1939 года я и Князев ездили к отцу Сергию и спрашивали у него, можно ли голосовать верующим. Отец Сергий по церковному Писанию доказал нам, что голосовать можно и верующим, но Князев ему не поверил и остался при своих убеждениях. А я остался спокойным за то, что голосовать разрешается.
– С какой целью вы ездили к отцу Сергию?
– За тем, чтобы спросить, можно ли голосовать верующим.
– А если бы отец Сергий сказал, что голосовать верующим нельзя, вы бы голосовали?
– Если бы отец Сергий сказал, что голосовать верующим нельзя и что он сам голосовать не будет, я бы голосовать не стал.
– И вы бы тогда разъясняли об этом всем верующим?
– Никому бы я разъяснять не стал, не голосовал бы только сам.
– Назовите ваших близких знакомых, где они находятся и чем занимаются?
– Близких знакомых у меня нет.
– А со священниками болшевской церкви, другими служителями религиозного культа и верующими разве вы не поддерживали близких отношений?
– Нет, не поддерживал. Со священниками... болшевской церкви у меня был разговор только во время службы исключительно по служебным надобностям. Я в разговоры с ними не вступал, опасаясь, что кто-нибудь из них мог быть агентом НКВД, они тоже склонности к разговорам со мной не проявляли.
– Какие у вас взгляды относительно тех, кто помогает советской власти разоблачать контрреволюционно настроенные элементы?
– Я считаю их агентами-предателями, и сам таким никогда не буду ни при какой власти: ни при советской, ни при царской, ни при фашистской.
– Какие у вас взгляды относительно жизни на земле и вне нее?
– Я считаю, что в жизни на земле много несправедливостей, что жизнь человека не может кончиться его земной жизнью и будет продолжаться после его смерти на небе, так как должен Кто-то разобрать все эти несправедливости и воздать каждому по его заслугам.
– В чем же вы видите несправедливость земной жизни?
– Каждый старается предать своего ближнего...
– В чем вы видите предательство ближнего?
– Каждый спасает свою шкуру, а до другого ему дела нет.
– Приведите конкретные факты к предыдущему ответу.
– Я это отношу только к священнослужителям, которые записались в агенты НКВД и, чтобы их не посадили самих, предают своего ближнего.
– Каковы ваши взгляды относительно газет и книг?
– В газетах и книгах, я считаю, неправильно пишут то, что касается религии; я верю всему, что написано в Священном Писании.
25 июля 1940 года следствие было закончено и протодиакона ознакомили с материалами дела. 2 сентября 1940 года Особое Совещание при НКВД приговорило протодиакона Николая к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере, и он был отправлен в Севжелдорлаг в Коми области. Последнее письмо он написал своим родным из поселка Кожва в начале 1943 года. Протодиакон Николай Тохтуев скончался в заключении 17 мая 1943 года и был погребен в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Май».
Тверь. 2007. С. 33-51

 Примечания

*Ныне село Бым Кунгурского района Пермской области.
**Впоследствии настоятель Белогорского Свято-Николаевского монастыря архимандрит Варлаам, преподобномученик; память 12/25 августа.
*** Священномученик Аркадий (в миру Александр Павлович Ершов); память 21 октября/ 3 ноября.


[1]ГАПО. Ф. 641/1, оп. 1, д. П-8768, т. 1, л. 1.
[2]Там же.
[3]Там же. Л. 208.
[4]Там же. Л. 209.
[5]Там же. Л. 402.
[6]Там же. Т. 2, л. 39.
[7]Там же. Л. 44.
[8]Там же. Л. 59-63.
[9]Там же. Л. 1-2.
Священномученик Николай родился 30 марта 1877 года в городе Москве в семье священника Владимира Павловича и его супруги Екатерины Алексеевны Беневоленских[1].Отец Владимир служил в храме в честь преподобного Симеона Столпника, сменив здесь своего тестя, священника Алексея Петровича Соловьева, отца будущего старца иеросхимонаха Алексия*. Николай стал впоследствии его любимым племянником и в свою очередь очень любил отца Алексия и во время учебы в Московской Духовной академии едва ли не каждое воскресенье посещал его. Летом 1897 года старец, тогда еще протоиерей Феодор, ездил вместе с ним выбирать себе место для жизни в монашестве.
«Приехали мы с ним к Троице, – вспоминал впоследствии иеросхимонах Алексий, – оттуда взяли извозчика и поехали в Параклит. День был жаркий, солнечный; мы ехали, все углубляясь в лес, и чем дальше мы ехали, тем глуше становилось: кругом все лес и такая благодать, что ты себе представить не можешь! Всюду зелень, деревья, трава, цветы, земляникой в воздухе пахнет; солнце светит сквозь чащу ветвей, птички поют, а кроме их голосов, кругом полная тишина и безлюдье, сердцу так легко, так хорошо от тишины. “Вот, – говорю я племяннику, – где может быть настоящее житие монашеское”. Вскоре увидели мы какие-то строения. Смотрим – деревянные домики простые и церковь, и все они обнесены деревянным забором. Входим в пустынь: кругом ни души, будто никто здесь и не живет: обошли мы все строения – никого. Наконец, натолкнулись на одного монаха, шедшего в обитель с косой на плече, видимо с работы. Мы к нему: “Где братия?” – спрашиваем. “На работе, на лугу, сено косят”. – “Можно церковь посмотреть?” Объясняем, кто мы такие. “Можно, – говорит, – сейчас будет вечерня, я сам иду к вечерне, я ведь пономарь”, – а сам с трудом переступает от усталости... Отпер он нам церковь, мы вошли в нее, очень она мне понравилась. “Вот, – подумал я, – где молиться хорошо!” Стали мы сбоку, ждем начала службы. Видим: входит старый инок, такой смиренный и скромный, становится в стороне, в углу, вместе с братией – это, оказалось, сам игумен, и старец там был, тоже замечательной жизни подвижник, и тоже встал смиренно позади всех. И братия все, хотя, видимо, усталые, только с послушания пришли, а стоят с полным вниманием и благоговением. Служба идет так чинно и чтение уставное – громкое, явственное, и пение стройное, неспешное; очень мне все это по душе было, и думалось мне, если будет на то воля Божия – вот где я найду успокоение...»[2]
Промысл Божий, однако, направил пути старца в Смоленскую Зосимову пустынь Владимирской губернии, но он навсегда сохранил благодарные воспоминания о Параклите. Сохранил он и любовь к племяннику, ставшему впоследствии весьма уважаемым пастырем, так что после смерти иеросхимонаха Алексия, последовавшей в 1928 году, многие из его духовных детей стали окормляться у отца Николая.
В 1892 году Николай окончил духовное училище, в 1898-м – Московскую Духовную семинарию и поступил в Московскую Духовную академию. Общаясь с отцом Алексием, посещая Зосимову пустынь и храмы Троице-Сергиевой Лавры, Николай стал склоняться к тому, чтобы посвятить себя всецело Господу в монашеском звании, и, проходя IV курс академии, в 1901 году направил прошение ректору, епископу Арсению (Стадницкому), в котором писал: «С ранних лет чувствуя любовь к Церкви и ее святым уставам, я привык под ее покровом искать покоя и заступления. В настоящее время это, прежде инстинктивное чувство перешло в сознательное, и я, насколько позволило мне еще малое наблюдение над собой, убедился, что без благодатной помощи Церкви, без ее особого руководства я нигде не могу найти себе покоя и утешения, а метусь и волнуюсь, как корабль, носимый волнами. Близко же – время, когда я должен буду отправиться в мир, в это, по выражению церковной песни, житейское море. Кто же направит меня по волнам этого моря, кто будет моим кормчим, кто спасет и защитит, когда корабль будет погружаться волнами? Я верю и надеюсь, что в иноческой жизни, в духовном общении с людьми опытными в духовной жизни, в молитвенном настроении я найду душевный покой и силу, столь необходимые для успеха в дальнейшей деятельности служения Святой Церкви»[3].
Епископ Арсений дал прекрасную характеристику своему студенту, и митрополит Московский Владимир (Богоявленский)** благословил постричь Николая в монашество. Но, решившись на принятие монашества, Николай стал затем сомневаться в посильности этого пути для себя и вскоре отказался от благого намерения. Обеты, в сердце данные Богу, пусть и не завершившиеся постригом, все же жили в душе и не раз, вероятно, им вспоминались – раскрытые объятия Отча, к которым устремившись тогда, он внезапно остановился. И как это тяжело оказалось потом, когда пришлось в дни исторические шторма, когда на Корабль Церковный налегала наводящая ужас стихия, заботиться не об одном лишь небесном, а, имея на попечении сродников, страдающих вместе с ним, и о земном.
Окончив в 1902 году Московскую Духовную академию, он был направлен преподавателем богословия в Орловскую Духовную семинарию. В 1909 году Николай Владимирович женился на девице Агнии, дочери священника Владимира Андреевича Воскресенского, служившего в храме Смоленской иконы Божией Матери на Смоленской площади в Москве. В том же году Николай Владимирович направил прошение митрополиту Московскому Владимиру с просьбой принять его в Московскую епархию и 27 августа 1909 года был назначен священником к Николаевской, что в Новой слободе, церкви в Москве и в том же году рукоположен во священника к этой церкви.
Став священником, отец Николай сразу же определил свое отношение к пастырской деятельности, что это прежде всего служение верующему народу. Многие из его прихожан были небогаты, и им отец Николай помогал материально, он никогда не брал плату за требы, когда видел, что люди ограничены в средствах.
В 1917 году отец Николай был назначен в храм преподобного Симеона Столпника, где служили когда-то его дед и отец, и затем был настоятелем этого храма до его закрытия. Несколько раз он служил здесь с Патриархом Тихоном, который приезжал в храм на престольные праздники.
В 1921 году отец Николай был награжден наперсным крестом, в 1923-м – возведен в сан протоиерея, в 1926-м – награжден крестом с украшениями, в 1929‑м – палицей. В 1929 году храм преподобного Симеона Столпника был безбожниками закрыт, и отец Николай перешел служить в располагавшийся неподалеку храм Покрова Божией матери на Лыщиковой горе.
Протоиерей Николай, служа в храме преподобного Симеона Столпника и затем в Покровском, жил с семьей в квартире на Николоямской улице, где находился храм преподобного Симеона Столпника. В 1918 году у семьи священника отобрали часть комнат, вселив в квартиру семью рабочих; семье священника были оставлены только две комнаты. В этой же квартире в одной из комнат жили брат отца Николая, ученый, и сестра, библиотекарь. В начале тридцатых годов к рабочим приехал погостить их родственник из деревни, который донес властям, что в квартире живет священник и занимает две комнаты, и потребовал его выселения. Работники жилищного управления, сочувствовавшие отцу Николаю, посоветовали ему поменяться комнатой с братом, оставив ему и детей, как бы на иждивение, и таким образом уладить конфликт. Так священник и сделал: поменялся комнатами с братом, поселившись всей семьей в одной комнате. Однако рабочий подал в суд на священника, чтобы того вообще выселили вместе с семьей из квартиры как людей, идейно чуждых установкам советской власти. Суд принял сторону жалобщика и потребовал от священника выехать из квартиры вместе с семьей в десятидневный срок.
Отец Николай обратился к приходскому совету Покровского храма с просьбой: выделить ему помещение под храмом, отремонтировав его, а что храм издержит на ремонт, то он постепенно постарается выплатить, так как уплатить сразу у него нет возможности за отсутствием средств. Но приходской совет отказал священнику, и отцу Николаю пришлось уехать в Сергиев Посад, где его хорошо знали как родственника старца Алексия. Но и здесь ему не сразу удалось найти квартиру: он ходил по городу в рясе, и хозяева отказывались сдавать священнику комнату. Наконец кто-то посоветовал пойти к старосте храма святых апостолов Петра и Павла, где служили в то время лаврские монахи. Здесь семью священника приняли, а затем их пригласил к себе староста Ильинского храма, у которого был двухэтажный дом, и нижний этаж, где было три комнаты, пустовал. Из Сергиева Посада отец Николай ездил на службы в Покровский храм. Иногда он ночевал у брата, иногда – у кого-нибудь из прихожан. Одна из прихожанок, вышедшая замуж за преподавателя военной академии, предложила ему останавливаться у них. Ее муж сказал тогда отцу
Николаю: «Батюшка, не ходите и не унижайтесь, мой кабинет всегда к вашим услугам!» И с этого времени отец Николай стал останавливаться у них.
В 1932 году в квартиру, которую отец Николай снимал с семьей в Сергиевом Посаде, пришли с обыском. Агния Владимировна спросила сотрудников ОГПУ, что им нужно, они ответили – «литературу»; они переворошили вещи, перетрясли детские игрушки и, ничего не найдя, ушли. Агния Владимировна послала дочь Веру в Москву в Покровский храм, где служил отец Николай, предупредить, чтобы он не приезжал в эти дни, так как дома был обыск и его могут арестовать. Вера тут же собралась и поехала. Брат Веры, который был старше ее на шесть лет, прислуживал отцу в алтаре, и отец Николай, увидев дочь, послал его спросить, что случилось. Она сообщила, что домой приходили с обыском и могут арестовать отца. В течение недели отец Николай оставался жить в Москве и не приезжал к семье в Сергиев Посад.
В 1933 году власти арестовали настоятеля Вознесенской церкви в Сергиевом Посаде, и протоиерей Николай подал прошение, чтобы его перевели в этот храм. Прихожане Покровского храма выразили неудовольствие, что священник оставляет приход, но отец Николай все же перешел служить в Вознесенский храм, потому что поездки из Посада в Москву становились для него все опаснее, так как он не имел никаких документов: в Москве в милиции требовали, чтобы он получал их по фактическому месту жительства, а в Посаде требовали документы с места его работы в Москве.
В 1934 году протоиерей Николай был награжден митрой. Во все время своего служения отец Николай всегда говорил проповеди, зачастую мало учитывая враждебную Церкви позицию советской власти, и его супруга неоднократно просила его, чтобы он воздержался от проповедей, но не проповедовать отец Николай не мог; он постоянно читал духовную литературу и считал своим долгом донести слово правды и знания до своих прихожан. Время было лихое, и со дня на день можно было ожидать ареста. Однажды глухой ночью в их квартиру постучали. Агния Владимировна открыла дверь. На пороге стояли два незнакомых человека, и один из них сказал: «Батюшка, мы приехали к вам, в деревне у нас умирает мать, просит причастить. Мы отказать ей не можем, поэтому мы приехали на телеге за вами. Пожалуйста, причастите». Отец Николай заколебался: нет ли тут какого обмана, и некоторое время молчал, и тогда заговорила супруга: «Ты не имеешь права отказывать! Ведь ты же едешь со Святыми Дарами! Чего ж ты боишься! Тебя Господь сохранит!.. Поезжай!» Отец Николай тут же собрался, поехал, исповедал и причастил умирающую.
В 1939 году в Вознесенский храм был назначен почетным настоятелем благочинный из города Можайска протоиерей Федор Казанский, имевший весьма дурную славу в Можайске. К отцу Николаю на исповедь подошла тогда женщина и сообщила, что она специально приехала его предупредить, что этот священник чрезвычайно опасен и церковным людям уже принес много зла в Можайске, а об отце Николае они слышали только хорошее, и поскольку к нему приезжает много духовных детей из Москвы, ему надо быть осторожней. Это известие весьма опечалило отца Николая, и он стал думать, как ему избыть очередную беду. А новый настоятель – секретный осведомитель НКВД по кличке Лебедев – сразу же принялся за «работу».
«Алексеевщина, – сообщал он 1 апреля 1939 года своему куратору из НКВД, – это особая секта, происходящая от схимонаха... известного духовника паломников, приезжающих и приезжавших в Троице-Сергиеву Лавру, Алексия... Протоиерей Беневоленский (подробный материал о нем мной представлялся)... является по плоти и крови племянником... Алексия... и в полном смысле слова не только подражает ему, но типично старается ему уподобиться, его олицетворять, действовать в приходе именно в этом направлении, осуществлять деятельность Алексия. Весь фанатизм, вся контрреволюция, то есть такая, какая была в свое время в Путинках при Агафоне***, теперь находится именно здесь...
Говоря о Беневоленском, можно сказать даже так, что о нем именно и распространились по городу Загорску сведения, что он организатор темных сил. Человек с высшим образованием, корчит из себя монаха, увлекает народ для бесед в темные углы, читает им неизвестные книжки, дает секретные наставления “втихую”...»[4]
«К настоящему времени продолжается и даже увеличивается в городе Загорске паломничество, – доносил он в очередной раз в НКВД. – При выяснении оказывается существующей основной причиной этого явления – укоренившаяся в городе Загорске алексеевщина. Алексий – это старец, схимонах, прозорливец, известный духовник всех паломников бывшей Троице-Сергиевой Лавры. Алексеевщина заключается в том же духовно-нравственном извращенном направлении, которое осуществлялось иосифовской группой духовенства – юродивыми и прозорливыми монахами. К этой именно группе в настоящее время особенно остро выявляет свою принадлежность племянник названного схимонаха Алексия – священник Вознесенской церкви города Загорска отец Николай Владимирович Беневоленский. Несмотря на то что он священник – почитается как монах. Он, Беневоленский, для привлечения к себе почитателей пользуется особенно своеобразными и резкими приемами. Судя по существующим разговорам, он, Беневоленский, очень любит частную исповедь... По его собственным словам, он повторяет жизнь схимонаха Алексия, своего дяди, и убежденно ему подражает... Особенно остро это сказывается в настоящее время, в период поста – массовых исповедей. Особенно заметно, что приезжающие паломники с целью исповеди бывают именно у отца Николая Беневоленского...»[5]
После подобного рода доносов отца Николая в августе 1939 года вызвали в Загорское отделение НКВД, и один из сотрудников стал расспрашивать его о знакомых, о том, где ему приходится бывать, о налогах, которые приходится платить. В конце разговора он предложил священнику дать подписку, что тот обязуется сообщать в НКВД о тех лицах, которые настроены контрреволюционно. Отец Николай категорически отказался; тот стал уговаривать, но уговоры не подействовали; тогда сотрудник НКВД заявил, что если священник даст подписку, то он меньше будет платить налогов, а если не даст – ему придется платить все налоги и в конце концов он может оказаться в тюрьме.
Диавольское искушение почти всегда застает человека врасплох, чтобы человек не успел помолиться, воззвать за помощью к Господу, отогнать злую, враждебную силу молитвой, чтобы не самому ответить мучителю, но чтобы за него ответил Господь. «Не заботьтесь, как или что сказать...» (Мф. 10, 19), – завещал Христос. Диавол же всей мощью налегает в это время на всякого, надеющегося на себя и потому беспомощного без Божьей поддержки человека, захватывая душу различными страхованиями, стараясь, чтобы проявилось в его душе малодушие, и отец Николай по малодушию дал подписку с обязательствами сообщать в НКВД обо всех контрреволюционно настроенных лицах под данной ему в НКВД кличкой «Схимник».
Однако память о старце и молитва дяди не оставили его. Выйдя из здания НКВД, он до глубины души осознал всю антихристианскую сущность принятого им предложения, совершенно для него невозможного, так как каждый шаг в эту сторону – это путь в неизбывную бездну, шествие вслед за Иудой к погибели.
Неделю отвел себе отец Николай пожить на свободе, а затем, собрав все необходимое для жизни в тюрьме, явился в некую московскую квартиру, назначенную ему сотрудником НКВД для конспиративных встреч, и заявил, что сообщать в НКВД о лицах, контрреволюционно настроенных, противно его убеждениям, этого он делать не будет. Отца Николая тогда не арестовали.
21 октября 1939 года секретный сотрудник «Лебедев» встретился со своим куратором из НКВД; и тот записал: «12 января 1939 года к источнику приходили представители Машутинского прихода Загорского района... Эти лица в этот день все стояли всю службу в церкви. В этот день источник служил, а Беневоленский исповедовал, и потому все названные лица были у него на исповеди. После службы, тут же в церкви, подходят они к источнику и просят дать им священников в их приходы, так как они “духовно изголодались, не имея давно в своих приходах священников и службы. Вот как у вас хорошо в церкви, служба хорошая и священники хорошие”. “Отец Николай – вылитый портрет и копия своего дядюшки, схимонаха Алексия. Все мы любим этого старца, а отец Николай нам его напоминает”, – сказали они. Источник пригласил их всех на квартиру. Здесь они начали ругать колхозы, заявляя, что они “ничего не дают крестьянам, а только требуют работы, церковных праздников не признают, молиться не дают. Так мы и сказали отцу Николаю. А он на это ответил: “Ищите священников для своих приходов. Будут священники – будет служба, и тогда все пойдут молиться, и колхозники пойдут в храмы, несмотря на все запрещения...” Беневоленский внушает колхозникам и колхозницам, приходящим к нему, что “колхозы – вражеское сатанинское дело, что они – сеть, которая, по Священному Писанию, будет накинута на людей перед кончиной мира...” Он внушает своим почитателям и в особенности почитательницам из колхозниц, чтобы они, несмотря на все запрещения советской власти, соблюдали все церковные праздники. И действительно, все преданные ему колхозники и колхозницы соблюдают все церковные праздники... И этим соблюдением... религиозных праздников... приносят весьма существенный вред государству и своевременному собиранию урожая... Сверх этого, Беневоленский говорит, что не нужно бороться с нищетой (напротив, нужно подавать всем нищим милостыню), он заявляет, что разного рода лишения и страдания посылаются Богом за грехи, что от наказания за грехи может спасти только вера во Христа Искупителя... Кроме того, Беневоленский внушает исповедующимся, чтобы они более заботились о спасении своей души, об открытии храмов и о приискании священников в те храмы, кои не функционируют... Таким образом, этим чада духовные Беневоленского превращаются по его совету в ходоков: они ездят в Москву в Патриархию, ищут священников для своих храмов. Все это известно источнику со слов колхозников и колхозниц – духовных чад Беневоленского, список коих при сем прилагаю...»[6]
Чувствуя, что обстановка сгущается и может привести к аресту, отец Николай все чаще стал раздумывать над тем, как избавиться от опасного соседства с осведомителем. В 1939 году арестовали второго священника Ильинского храма, и отец Николай решил проситься туда. Придя к настоятелю Ильинского храма, он попросил взять его к себе в причт, напрямую назвав и причину, не зная тогда, что и тот является таким же осведомителем.
С октября 1939 года отец Николай стал служить в Ильинской церкви. Протоиерей Федор Казанский, однако, не оставлял его своим вниманием и стал заходить к нему домой. Придет, бывало, и скажет: «Батюшка, а я вот гулял и решил вас навестить. Что это о вас ничего не слышно давно. Вот и решил вас навестить». И приходилось его принимать и отвечать на его досужие вопросы. Отец Николай с трудом тогда скрывал тревогу, а супруга старалась принять протоиерея Федора с любовью, оказать ему христианское гостеприимство, напоить его чаем и получить от Христа Спасителя награду за оказание гостеприимства врагу.
В конце концов на основании его донесений 9 января 1940 года было выписано постановление на арест протоиерея Николая Беневоленского, в котором вкратце были повторены формулировки доносчика.
Протоиерей Николай в дни служения вставал очень рано и в пять часов утра уже отправлялся из дома в храм, потому что идти приходилось пешком. 11 января 1940 года в шесть часов утра в дом, где жил священник с семьей, постучали сотрудники НКВД – сверху наброшено штатское пальто, под ним – военная форма.
– Мы к вам, – сказал один из них, – вот ордер на арест. Мы должны сделать обыск. Где находится Николай Владимирович?
– Его нет. Ушел служить в церковь, – ответила Агния Владимировна.
– Как? Так рано?
– Да. Так рано. Он рано уходит. В шесть часов служба.
Они переглянулись, и один из них сказал:
– Ну, начнем обыск.
Стали переворачивать вещи, в основном забирая письма. Затем, расспросив, где находится храм, двое сотрудников направились туда, а один остался сторожить в квартире. Отец Николай в это время служил. Чтобы не поднимать излишнего шума, мучители дали ему завершить литургию, затем было совершено отпевание школьной учительницы, которая учила детей отца Николая частным порядком, так как власти не допускали их в школу и им приходилось сдавать экзамены экстерном. Когда священник вышел из храма, сотрудники НКВД подошли к нему и заявили, что он арестован и ему необходимо возвратиться домой для продолжения обыска.
Обыск закончился в третьем часу дня. Перед тем как уйти, отец Николай благословил всех домашних иконами и попрощался. Сначала его отправили в Москву во внутреннюю тюрьму НКВД, а затем в Таганскую.
После ареста он сразу же был допрошен; следователь поинтересовался его родственниками и знакомыми и в конце допроса спросил:
– Вы знали старца Алексия?
– Да, знал. Это мой дядя, брат моей матери. Он был иеросхимонахом Зосимовой пустыни, в двадцати километрах от Загорска. Последнее время он проживал в городе Загорске. В 1928 году он умер. Как старец, он имел большой авторитет среди верующих.
Допросы начинались во второй половине дня, заканчиваясь глубокой ночью, что было довольно мучительно, так как днем в тюрьме не давали спать, а придя после допроса в камеру, не всегда возможно было сразу уснуть.
Располагая показаниями осведомителя, следователь понуждал священника их подтвердить, но отец Николай отвечал, что антисоветских разговоров при встречах не велось, во всяком случае, он их не помнит. Но сам он антисоветские взгляды высказывал, потому что недоволен советской властью, но не помнит, в чем они заключались и когда были высказаны.
– Следствие не удовлетворено вашим ответом. Если вы высказывали антисоветские взгляды, то вы должны помнить, когда вы их высказывали, где и в присутствии кого.
– Я этого не помню, – повторил священник.
– Вы сожалели о царской власти? – спросил его следователь.
– Да, я о царской власти сожалел.
– Вы сочувствовали советской власти?
– В первые годы существования советской власти я к ней относился безразлично. Но потом я стал недоволен советской властью и подвергал критике ее политику.
В Таганской тюрьме в камеру к отцу Николаю был помещен осведомитель, старавшийся вывести священника на откровенный разговор. 26 января 1940 года он донес следователю, что отец Николай «жаловался на то, что арестовывают священников “ни за что”, что политика в СССР такая, чтобы в 1940 году арестовать всех священников. Беневоленский говорит, что НКВД всех священников посылает в такие лагеря и местности, где они умирают... Жаловался Беневоленский на “чрезмерные”, по его словам, налоги... Семья Беневоленского, в особенности его дочь старшая... уговаривала отца не платить вовсе налога, так как, по ее словам, отца должны рано или поздно арестовать, и тогда деньги, мол, все равно пропадут... Беневоленский говорил, что он “не хвалил” советскую власть за то, что она якобы преследует церковников. Он считает, что старший священник в Загорске – “благочинный” – является секретным сотрудником НКВД и “выдает священников”, что это “низкий и подлый”, по его словам, человек, – предатель. Беневоленский, находясь в камере, постоянно молится, читает, а иногда вполголоса поет молитвы. Не соблюдает правила внутреннего распорядка – не спит ночами, а спит иногда днем, за что неоднократно получает замечания надзора»[7].
Допросы продолжались около месяца, в течение которого следователь всячески старался запутать священника.
– Обвиняемый Беневоленский, вы признали себя виновным в проведении антисоветской агитации. Но между тем конкретных показаний по этому вопросу почти не дали. Чем это объясняется?
– На прошлом допросе я показал, что я критиковал политику советского правительства в вопросе войны с Финляндией. Кроме того, я был недоволен политикой советской власти в области школьного дела. Я считал, что в школах необходимо ввести преподавание Закона Божия. Но советская власть это запрещает.
Политику советской власти в этой области я также подвергал критике. Я был недоволен советской властью потому, что она закрывает храмы. Других фактов антисоветской агитации я сейчас вспомнить не могу.
– Следствие располагает данными, что вы среди колхозников проводили агитацию, направленную против колхозного строя. Вы признаете себя в этом виновным?
– Нет, не признаю. Я не помню, чтобы я проводил агитацию среди колхозников против колхозного строя.
– Вы показали, что критиковали политику советской власти в области школьного дела, что вы выражали недовольство советской властью за то, что она запрещает преподавание Закона Божия в школе и закрывает храмы. Скажите, среди кого вы подвергали критике политику советского правительства в этой области?
– Я подвергал критике политику советской власти по вышеуказанным вопросам среди верующих. Много верующих приходят ко мне на исповедь в церковь. В разговорах с ними я критиковал политику советской власти. Фамилий верующих я не помню.
– Вспомните фамилии этих верующих и назовите их следствию.
– Фамилий верующих я вспомнить не могу.
– На допросе 17 января… вы ответили: «Сущность моих антисоветских высказываний сводилась к тому, что я говорил о необходимости свержения советской власти и восстановлении царизма, высказывал сожаление о жизни при царской власти, выражал недовольство существующим в СССР строем и подвергал антисоветской критике политику партии и советского правительства». Подтверждаете ли вы этот ответ?
– Этот ответ я подтверждаю не полностью. О необходимости свержения советской власти я не говорил.
29 февраля следствие вынесло постановление: поскольку «направление дела Беневоленского в суд связано с допросом и вызовом в судебное заседание двух секретных осведомителей, которые в настоящее время продолжают разработку антисоветски настроенных лиц, что может повести к их расшифровке и срыву разработки... следственное дело... по обвинению Беневоленского... направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД...»[8].
3 июня 1940 года Особое Совещание при НКВД СССР приговорило протоиерея Николая Беневоленского к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. 12 июля 1940 года отец Николай прибыл в Карлаг на станцию Карабас в Казахстан, и 2 августа 1940 года был отправлен в Спасское отделение Карлага. 13 августа он писал своим родным из лагеря: «Приехал я в Спасское, лагерь для инвалидов, в Ильин день, но пишу только сегодня, потому что это день писем. Я могу писать только однажды в месяц, вы можете писать сколько угодно. Поэтому пишите как можно чаще, мне будет веселее. Страшно скучаю по вас... Я думаю, что вы живете теперь в большой нужде и некому усладить горечь вашей жизни, как, бывало, делал это я. Страшно каюсь, что не был ласков с вами, и думаю, не наказан ли я за это долгой разлукой с вами... Как устроились?.. Есть ли служба в Посаде?.. Какова судьба благочинного?.. Я работал в обувной, рвал резину для подошв из резиновых шин, а завтра перехожу в гончарную... Дорогие дети! Простите меня и ради меня слушайтесь маму, не раздражайте ее – ей, бедной, и так тяжело, и она нуждается в вашей ласке и заботах. Обо мне не забывайте – пишите чаще и помогайте мне тем, в чем я особенно нуждаюсь и о чем вы знаете, и да совершится над нами Его воля...»[9]
В следующем письме, 6 сентября, отец Николай писал супруге и детям: «Погода стоит днем жаркая, а ночью холодно. Климат неважный, очень сильные ветры, так как местность представляет из себя степь, которая имеет множество курганов... трава вся выжжена. Растительности абсолютно нет никакой, а также и воды. Хожу работать на плотину, рою землю, ношу носилки... Дорогие мои, не забывайте меня и чаще делайте для меня то, о чем просил вас в том письме. Особенно приложите все заботы ваши к маме, успокаивайте ее, будьте спокойны, не унывайте... Шлю свое благословение...»[10]
2 октября 1940 года отец Николай писал: «Теперь работаю на овощехранилище по разборке овощей, картофеля и лука. Работаю с 7 до 11 и с 2 до 6 часов... Здоровье мое удовлетворительное, только в ногах слабость, а главное – тоска и уныние, против которых единственное лекарство, которым в Загорске я пользовался ежедневно, а здесь его совсем не вижу... За посылку большое спасибо. Получил все в целости... Должно быть, очень дорого обошлась вам посылка, так что в будущем вы пока воздержитесь от них, хотя, конечно, получать их доставляет мне большое утешение...»[11]
29 октября отец Николай писал супруге и детям: «Ты спрашиваешь меня о вещах... Скажу тебе откровенно, что шуба моя поизносилась со стороны подкладки, требует значительного ремонта, варежка осталась только одна, шапка цела, а скуфейка куда-то пропала. Ввиду работ, мне необходимо было бы иметь теплую ватную курточку и штаны. Если будет какая-либо возможность выслать это, то вышлите какое-нибудь старенькое... Ватный подрясник я отдал одному молодому неимущему человеку, который поехал на север и не имел ничего теплого, а я думал, что не буду нуждаться в теплом, думал, что еду на юг, – оказалось, что здесь бывают жестокие и сильные бураны. Воротник у шубы совершенно износился, хорошо было бы, если бы ты прислала мне башлык... Ты пишешь, не сержусь ли я на тебя? За что могу сердиться на тебя?.. Ты всегда была для меня ангелом-хранителем. Я только недоволен собою и во всем всегда виню себя. Посылку я получил вчера. Большое спасибо... Сколько беспокойства доставляю я вам. Простите меня за это беспокойство. Если буду жив и здоров, постараюсь отблагодарить вас... Возложим же свое упование на Того, Кто Один только дает нам утешение и отраду. Не оставляй меня в своих просьбах к Нему…. Дорогие мои дети... прошу вас снова: заботьтесь о маме, не огорчайте ее, утешайте и не оставляйте меня в том, что мне едино на потребу...»[12]
В каждом письме отец Николай просил прислать ему черных сухарей, что было самым необходимым при голоде в лагере, и теплых вещей. 2 февраля 1941 года он писал жене и детям: «Я физически здоров, натрудил здесь себе ногу худыми валенками, но теперь все это прошло. Совсем иное – настроение духовное, ощущение туги и тоски и томление духа... письма не доходят быстро по случаю страшных буранов, о которых трудно и представить у вас. Ваши самые сильные метели ничто по сравнению с маленьким бураном. Недавно буран сильный продолжался десять дней, в это время прекращается всякое сообщение с железной дорогой, от которой мы оттопали сорок одну версту. Даже были большие затруднения с доставкой продовольствия. Посылку со съестным я получил и также прошу усердно прислать мне каких бы то ни было сухариков... Без вас и вашей помощи я обхожусь с трудом: страшно обносился и по своему виду не имею ни вида, ни величия... Не забудьте переслать мне черную и белую катушку, иголку, бумагу и конвертов. Это у меня последний конверт...»[13]
19 марта отец Николай написал родным: «Я, слава Богу, жив, но не совсем здоров... Сейчас нигде не работаю. Всюду, куда ни поступлю, всюду я непринятый работник. Последнее место мое было на прядильной фабрике, но ничего не вышло. Спасибо за посылку... Сейчас у нас ростепель. Все распустилось, и везде вода. Бодрости духа никак не приобретешь. Сейчас такое хорошее время, время поста, а здесь его не чувствуешь. Нет необходимого средства благодатного... Теперь время поста. Поэтому прошу у вас всех прощения, тем более что я виновник всех бедствий. Простите меня все и за все... Жестокое Божие наказание поразило меня. Но не будем отчаиваться. Будем уповать на Его милосердие. В мое отсутствие сколько умерло хорошего народа. О деньгах не беспокойся. Денег у меня 120 рублей, и на них ничего не купишь. За все твои заботы обо мне большое спасибо. Если можешь, вышли мне что-нибудь солененькое... даже необходимо сколько-нибудь соли (у нас нет), луку, чесноку... а еще частый гребешок (тот своровали). Извини, что я к тебе пристаю все с просьбами…»[14]
19 апреля 1941 года отец Николай послал свое последнее, десятое письмо родным. «Поздравляю вас с торжественным праздником, – писал он, поздравляя их с Пасхой. – Я сейчас лежу в больнице... Слава Богу, обходится пока благополучно. Уповаю и впредь на помощь Божию, и ты тоже не унывай...»[15]
Протоиерей Николай Беневоленский скончался 16 мая 1941 года в Спасском отделении Карагандинского лагеря и был погребен в безвестной могиле.
В 1902 году, не зная еще, что ждет его впереди, отец Николай в своей кандидатской работе «Первые дни христианства» писал: «Теперь, когда так часто люди в погоне за житейскими, земными интересами забывают Христово учение, когда сам нередко погружаешься в эту суету, чувствуешь, как черствеет и каменеет сердце, – как-то особенно хочется перенестись мыслью за 19 веков, войти в мысли и чувства первых христиан, хоть немножко освежиться и подышать той атмосферой...»[16] И сие исполнилось. Во времена новых гонений на Церковь Христову в ХХ веке страданиями открывалось для христиан Царство Небесное, напоминая им о христианских заповедях, о Боге, призывая только в воскресшем Христе, Сыне Божием, вновь обрести свое всецелое упование, надежду и жизнь.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Май».
Тверь. 2007. С. 13-31

 Примечания

*Преподобный Алексий Зосимовский (в миру Федор Алексеевич Соловьев), иеросхимонах; память 19 сентября/2 октября.
** Священномученик Владимир (в миру Василий Никифорович Богоявленский); память 25 января/ 7 февраля.
*** Схиархимандрит Игнатий, в монашестве Агафон (в миру Александр Александрович Лебедев), преподобномученик; память 30 августа/12 сентября.


[1]ЦИАМ. Ф. 229, оп. 4, д. 287, л. 5.
[2] Четверухина Е.Л., составитель. «Старец отец Алексий, иеросхимонах Смоленской Зосимовой пустыни». Рукопись.
[3]ГАРФ. Ф. 550, оп. 1, д. 8, л. 1.
[4] ГАРФ. Ф. 10035, д. П-45557; «Меморандум на Беневоленского Николая Владимировича, 1877 г.р., урож. г. Москвы, по агентурному делу “Сибирские”», л. 1-2.
[5]Там же. Л. 23-24.
[6]Там же. Л. 33-35.
[7]Там же. Л. 39-40.
[8]Там же. Д. П-45557, л. 81.
[9]Архив семьи Беневоленских.
[10]Там же.
[11]Там же.
[12]Там же.
[13]Там же.
[14]Там же.
[15]Там же.
[16] ОР РГБ. Ф. 172, к. 182, д. 2, л. 3-4.
Пятница, 12 Май 2017 06:47

14 мая. Мученица Нина Кузнецова

Автор

Великая сия тайна есть – как выбирает человек путь жизни духовной, как обретает душа пути к рекам воды живой, текущим в жизнь вечную, и, испив из их чистых источников, уже не желает вернуться к призрачным ценностям мира сего. Только здесь, в Православной Церкви, у Креста Христова, под покровом Матери Божией душа обретает подлинный мир, истинное измерение всех ценностей и качеств, когда она может обо всем мире судить, не осуждая. «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может» (1 Кор. 2, 14-15). 

Северная Русь завоевывалась и утверждалась не доблестью воинской, а благодатной силой подвижников. Вместе с подвижниками-монахами там просияли святые праведные священники, как Леонид Устьнедумский, мощи которого покоятся в городе Лальске, и подвижники-миряне, как святой праведный Прокопий в Великом Устюге. Настоящая, подлинная история Руси – это история ее подвижников, без них она бессодержательна и пуста, как проходной двор для различных народов, не имеющий самостоятельной истории. 

В ХХ веке многие мученики, прежде украшения мученически ми венцами, явили себя большими подвижниками, подвизаясь иные в постничестве, иные в юродстве, иные в странноприимчестве и делах милосердия. 

Мученица Нина родилась 28 декабря 1887 года в заштатном городе Лальске* Вологодской губернии в благочестивой семье урядника Алексея Кузнецова и жены его Анны. Она была единственным ребенком, и родители любили ее до чрезвычайности. Они мечтали выдать дочь замуж, но Нина с детства любила только молитву, монастыри и духовные книги. Храмов тогда было немало, в одном только Лальске – восемь, хотя в те годы это было всего лишь небольшой город с числом жителей, не превышавшим тысячу человек. Посмотрел отец на тяготение дочери к духовному и счел неразумным настаивать на выборе дороги семейной и препятствовать ее духовным устремлениям, – отдал ей под келью амбар, в котором сам смастерил полки, и стал приглядывать по монастырям и церковным лавкам и покупать для нее духовные книги. Так у Нины собралась богатая библиотека, и не было для нее большего утешения, чем чтение книг. Она много молилась, многие молитвы знала наизусть, на память читала Псалтирь. В постоянной молитве и трудах душа ее возрастала и укреплялась в чистоте и добродетелях и устремлялась к совершенству. Тогда же она стала принимать, по евангельскому завету, странников и людей обездоленных. Родители примирились с выбранным ею жизненным поприщем, да и сами уже видели, что наступило время гонений, – и уж какая теперь счастливая семейная жизнь, когда христиан повсеместно начинают преследовать, мучить и убивать.  

В 1932 году власти арестовали Алексея и Анну; они были уже в преклонных летах и, не выдержав тягот заключения, вскоре скончались. Власти собирались арестовать вместе с ними и Нину, но во время ареста родителей ее разбил паралич, и они оставили Нину дома. До конца жизни потом она с трудом передвигалась и почти не владела правой рукой: когда нужно было перекреститься, она всегда помогала себе левой рукой. По причине ее тяжелой болезни ей оставили дом и имущество, которыми она распорядилась как нельзя лучше. Дом был большой, пятистенный, с огромной кухней, где на полатях умещалось до двадцати человек, да на печи пять; была еще большая комната, которая вся занималась народом, в основном женщинами, у которых были арестованы мужья, а имущество отобрано. Все они шли к Нине, у которой находили приют и пропитание. 

После закрытия в начале революции Коряжемского монастыря братия его перебралась в Лальск, и здесь образовался монастырь из двенадцати монахов. Под храмом, в бывшем складском помещении, они сложили печь, прорубили два окошка, перегородили склад надвое, и у них получилось две кельи. Здесь они жили, а служили в лальском соборе и в своей жизни, и в церковной службе сохраняя монастырский устав и монашеское благочестие. Настоятелем монастыря стал игумен Павел (Хотемов). Родом он был из зырян, из глухой деревни неподалеку от Усть-Сысольска*. Грамоте его обучил благодетель учитель, который преподавал в городе, но каждое лето, возвращаясь домой, проходил через деревню, где жил мальчик с родителями. Учитель объяснял ему урок, давал задание на лето и уходил, а на обратном пути проверял выполненное, делал свои замечания и давал новое задание – и так мальчик обучился грамоте. На всю жизнь отец Павел сохранил благодарность к своему учителю и поминал его за каждой литургией. Но еще больше он был благодарен тем, кто пробудил в нем интерес к грамоте духовной, любовь ко Христу и монашеской жизни. Был он подростком, когда деревенские женщины, собравшись идти пешком на богомолье в Киев, предложили его родителям взять его с собой. Он настолько поспешно собрался, что даже шапки не взял, а путешествие заняло год. Вот тогда, у мощей преподобных в пещерах Киево-Печерского монастыря, он только и открыл для себя, что это такое – спасительный монашеский путь. «Я за тех женщин, кто меня в Киев водил, каждый день молюсь, – говорил отец Павел. – Если бы не попал я тогда в Киев, то не стал бы монахом, а не стал бы монахом, то не спасся бы». – «А теперь, батюшка, спасешься?» – спрашивал его послушник Андрей Мелентьев[**]. «А как не спасусь?! Бесы меня потащат в ад, так я вот так руки расставлю да скажу: я христианин! Нет вам до меня дела!» 

Отец Павел был большим подвижником. Он помнил на память больше шестисот имен людей, за которых всегда молился за литургией. Чтобы иметь возможность помянуть всех, он приходил в храм за несколько часов до начала обедни, совершал проскомидию и молился за каждого человека. Когда его спрашивали, что такое монастырь, он отвечал: «Монастырь – это семнадцатая кафизма и кислая капуста каждый день», – в простоте своего сердца выделяя для вопрошавшего главное – молитву и пост. Сам он постился весьма сурово. Бывало, принесет ему кто-нибудь домашнего печенья или ватрушек вкусных. Отец Павел посмотрит, пощупает и эдак скажет со смехом: «Ой, ой, сильно хорошие, да жалко». И уйдет. Эти ватрушки потом так и лежат, пока не засохнут. Нина забирала их уже сухарями, размачивала в ковше с водой и ела. Это и была вся пища подвижницы в течение многих лет. 

После того как и этот монастырь в Лальске был властями закрыт, часть братии, и среди них игумены Павел и Нифонт, нашли приют в доме блаженной Нины.  

Подвижнический «устав» блаженная соблюдала строго. Спала она четыре часа в сутки и в два часа ночи неизменно становилась вместе с монахами на молитву. И никогда она не пила ни чаю, ни молока, не ела сахара и ничего вкусного, а вся ее каждодневная пища состояла из размоченных в воде сухарей. И это при том, что в горнице у нее никогда самовар со стола не сходил – один вскипит, другой ставят, а за столом вокруг самовара люди сидят, чай пьют, обедают, полон двор лошадей, потому что и проезжие у нее останавливались: за постой платить не надо, да и искать не надо – дом блаженной Нины, урядниковой дочки, каждый укажет, а уж в доме все не по новому, советскому, а по простому, православному обычаю устроено – всякий здесь мог найти кров и какое-то пропитание; у кого был излишек хлеба, муки или крупы, те, уезжая, оставляли его для других. Гости хозяйки располагались обычно вокруг стола, но сама Нина никогда за стол не садилась, а в углу перед печью, у загородочки на чурбачке. Она никогда не спала на постели: ляжет в углу избы под умывальником, натянет калечными руками на голову одеяло, свернется калачиком и спит. В храме она присутствовала за каждой службой: устраивалась где-нибудь на клиросе и делала вид, что спит. Но стоило кому-нибудь запнуться в тексте службы, как она сразу подавала голос и говорила, что следовало дальше, потому что службу она знала наизусть. Зрение у отца Павла было худое, и он, зная, что блаженная в совершенстве знает службы и церковный устав, бывало, открывал из алтаря дверь и оттуда спрашивал: «Нинка, какое зачало Апостола и Евангелия читать?» Она тут же и отвечала: такие-то, и никогда не ошибалась. 

В это время за псаломщика на клиросе был послушник Андрей Мелентьев. Многих, кто пел раньше в церкви, кого закулачили и кого уже выслали, а некоторые сами разъехались и попрятались. Остались только старушки-матушки да купчихи-старушки, да иных старушек еще насобирает псаломщик и с ними поет. А пока с ними поет, забудет вовремя нужный Апостол найти, а пора бывает уже читать выходить. Блаженная сидит на клиросе с закрытыми глазами, делая вид, что спит, и в этот момент говорит: «Открывай зачало...» – «Ну, не мешай, Нинка», – ответит послушник, а сам спешно ищет. Первое время он не верил, что она ему верно говорит, но потом, многократно убедившись в этом, уже не проверял. К тридцатым годам из монастырских священников остался только игумен Павел (Хотемов), и стали прихожане опасаться – сможет ли вести каждый день службу старец, который из-за возраста становится весьма немощным. Отец Павел хотел пригласить служить иеромонаха, только что вернувшегося из заключения, но староста храма испугалась, как бы совсем не закрыли церковь, если взять бывшего узника, и воспротивилась этому. Тогда пригласили протоиерея Леонида Истомина, служившего в селе Опарино. Он был родом из Великого Устюга, до революции был лесничим, а после революции, в самый разгар гонений на Церковь, выразил желание стать священником и был рукоположен. Очень переживали отец Павел и блаженная, а ну как придет мирской протоиерей и нарушит устав монастырский. Он придет настоятелем – как его не послушаться, если он потребует сократить службу? Андрей Мелентьев сказал блаженной: «Нинушка, давай так уговоримся – не будем поддаваться, пока он сам не запретит. А и то – поспорим немножко. Скажем: батюшка, во-первых, собор, а во-вторых, в городе был монастырь, люди здесь просвещенные, понимают службу. Вот мы и держимся за церковный устав, чтобы пороку нам от людей не было. А если уж вы благословите – так и будет, как благословите». А заранее решили они священника ни о чем не предупреждать и не спрашивать. Отец Леонид, прослужив несколько первых служб, ничего не сказал, – так и осталась у них в соборе полная монастырская служба. 

По молитвам и заступничеству блаженной Нины собор в Лальске долго не закрывался, хотя власти не раз предпринимали шаги к прекращению в нем богослужения. В начале тридцатых годов они все же распорядились закрыть собор, но блаженная стала писать в Москву решительные письма, собрала и отправила ходоков и действовала столь твердо и неотступно, что властям пришлось уступить и вернуть собор православным. 

В начале 1937 года сотрудники НКВД арестовали протоиерея Леонида Истомина, псаломщика Андрея Мелентьева, старосту, певчих и многих прихожан лальского собора и последних, еще остававшихся на свободе священников ближайших приходов. Все они были этапированы в Великий Устюг и заключены в храм Архистратига Божия Михаила, который безбожники превратили в тюрьму. Православных поместили в небольшую камеру над алтарем, там же были собраны священники и диаконы из Лальска. Лежа служили всенощные под большие праздники: священники, не приподнимаясь с нар, подавали вполголоса возгласы. Два года пробыл отец Леонид Истомин в тюрьме и лагере вместе со своими прихожанами, а затем его среди других священнослужителей отправили на лесозаготовки в Карелию. Условия содержания были такими, что заключенные вымирали почти целыми лагерями. Здесь и принял кончину протоиерей Леонид. 

31 октября 1937 года сотрудники НКВД арестовали блаженную Нину, но обвинений против нее собрать не смогли. Полмесяца продержали они ее в лальской тюрьме, ни о чем не спрашивая и не предъявляя обвинений. Власти принуждали к лжесвидетельству против подвижницы многих людей, но согласился на это только один – заместитель председателя Лальского сельсовета. Он дал показания о том, что блаженная Нина является активной церковницей, которая не только противится закрытию храмов, но неустанно хлопочет об открытии новых. «Летом 1936 года, когда сельсовет намеревался закрыть церковь в Лальске, – показал он, – Кузнецова организовала кампанию, приведшую к срыву этого мероприятия, она собирала подписи и проводила собрания верующих, предоставляя для этой цели свой дом. В августе 1937 года сельсовет начал собирать подписи среди жителей Лальска, которые желали бы закрыть храм, но Кузнецова снова собрала собрание верующих в своем доме и, таким образом, сорвала мероприятие, намеченное к проведению советской властью. Когда был арестован псаломщик Мелентьев, Кузнецова сразу же стала хлопотать за него, просить, чтобы его освободили, брала его под защиту»[1]

На основании этих показаний в середине ноября 1937 года блаженной Нине было предъявлено обвинение, и она была допрошена. 

– Следствие располагает данными о том, что вы на протяжении ряда лет предоставляли свою квартиру для сборищ церковников, так ли это? 

– Да, у меня в квартире до сих пор проживает священник Павел Федорович Хотемов, а также приходили другие верующие по вопросам церкви и службы в ней. 

– Следствию известно, что вы по вопросу открытия лальского собора говорили: «Эта власть долго не продержится, все равно скоро будет война и снова все будет по-старому». Так ли это? 

– Нет, этого я не говорила. 

Виновной себя перед советской властью блаженная не признала. Но что было делать с калекой, само содержание которой в тюрьме было для властей неудобным, а по известности блаженной среди народа могло быть и хлопотным, – и на следующий день после допроса она была отправлена в тюрьму в город Котлас. 

23 ноября 1937 года тройка НКВД приговорила блаженную Нину к восьми годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. Блаженная Нина была отправлена в один из лагерей Архангельской области, но недолго пробыла здесь исповедница – 14 мая 1938 года блаженная Нина скончалась. 

 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Май».
Тверь. 2007. С. 4-12

 

Примечания 

Примечания 



* Ныне это поселок в Лузском районе Кировской (Вятской) области.

* Ныне город Сыктывкар.

[**] Впоследствии архимандрит Модест, служил в Великом Устюге, скончался в конце 1980-х годов.



[1] УФСБ России по Кировской обл. Д. СУ-6354, л. 7.

Мученица Анна родилась 13 февраля 1888 года в деревне Пигаскино* Пошехонского уезда Ярославской губернии в семье крестьянина Василия Шашкина. Окончив сельскую школу, Анна жила вместе с родителями и со временем намеревалась поступить в монастырь. Она часто ездила в Павло-Обнорский монастырь, находившийся в Вологодской губернии, к его настоятелю архимандриту Никону (Чулкову), к которому за советом и молитвенной помощью обращались тогда многие ищущие спасения; среди них было много женщин и девиц, и отец Никон впоследствии основал из них монашескую общину в селе Захарово, которая из-за начавшихся гонений на Церковь существовала сначала под видом сельскохозяйственной артели, а потом коммуны. Как раньше Павло-Обнорский монастырь, так теперь, после его закрытия безбожниками, монашескую общину в Захарове стали посещать верующие, встречаясь здесь с архимандритом Никоном.
В середине тридцатых годов из ссылок и заключения стали возвращаться священники, арестованные в 1929-1931 годах, и начинали вновь служить в храмах; между тем обновленцы, захватившие за это время при поддержке властей православные храмы, с трудом удерживали их, не имея паствы. И тогда они снова призвали советскую власть и НКВД к содействию в борьбе против Православной Церкви.
В начале 1936 года обновленцы города Пошехонье-Володарска** писали властям: «В силу крайне осложнившихся обстоятельств… со стороны тихоновской общины при Успенской церкви города Пошехонье-Володарска, каковые выражаются… в открытой борьбе с обновленческой ориентацией… Они… открыто порицают храм, как еретический…
У тихоновцев очень часто бывают нелегальные собрания. 7 января 1936 года Смирнов Алексей Евграфович, как главный руководитель тихоновской общины, вечером собрал у себя гостей, около двадцати пяти человек, в том числе был Петр Богородский***, игумения Леонида, много бывших монашек и другие лица, и окончился этот пир далеко за полночь. А почему это не может быть нелегальным собранием? Ведь это неизвестно нам, о чем они вели беседу.
Кроме этого, пользуясь приливом святочных празднеств, клевета и наушничество пошли во все села данного района с призывом к… бойкотированию всеми силами всех обновленческих служителей культа; совращая темные силы верой в святость Бога лишь тихоновщины… близко все это видя, как гнездо вражды и нелегальности, просим вас передать нам наш храм, во избежание последствий, а равно нежелание иметь таковых соседей, где, кроме религиозных целей, преследуются остатки прежних царских привычек…
А посему еще раз убедительно просим вас… во избежание всех последствий не только за наш храм, а и район, пресечь в корне развитие этого гнезда нелегальности и передать храм нам, обновленцам»[1].
В конце 1936 года, еще до получения приказа о массовых арестах, сотрудники Ярославского НКВД приступили к арестам духовенства и верующих в области. 10 января 1937 года Анну Васильевну Шашкину вызвали на допрос, и следователь спросил ее, правда ли, что она собирала подписи жителей, желавших принадлежать к тихоновской общине. Анна Васильевна объяснила, что в 1935 году умер сын ее брата, и приходской их священник Петр Богородский отказался участвовать в его погребении, указав, что жители этой деревни не принадлежат к православной общине, и пусть они сначала определятся: в православный ли они будут ходить храм или к обновленцам; тогда она взялась собрать подписи жителей – тех, кто считает себя православными.
– А вы к какой ориентации принадлежите? – спросил ее следователь.
– Я лично принадлежу к тихоновской ориентации.
– Почему же тогда Богородский требовал подписей за тихоновскую общину от всей вашей деревни?
– Я этого пояснить не могу.
В следующий раз следователь вызвал Анну Васильевну на допрос 20 февраля и стал укорять в запирательстве, между тем как известно, что она знакома со старостой храма Алексеем Евграфовичем Смирновым, который давал ей читать книгу Сергея Нилуса «Протоколы сионских мудрецов», и следователь тут же на допросе предъявил эту книгу.
– Почему вы скрывали от следствия сведения о книге Нилуса и контрреволюционные рассуждения по существу ее содержания?
– Я скрывала о книге Нилуса «Протоколы сионских мудрецов» потому, что не хотела выдать Смирнова, который строго наказывал, чтобы мы никогда никому ничего об этом не говорили.
– Значит, вы знали, что книга «Протоколы сионских мудрецов» является контрреволюционной книгой, поэтому и скрывали знакомство с ней от следствия?
– Мне Смирнов говорил, что книга эта запрещенная, но почему, не сказал.
– В связи с переписью населения СССР, среди населения города распространялись контрреволюционные провокационные слухи, исходящие из содержания книги «Протоколы сионских мудрецов» и ваших рассуждений о приходе антихриста, о печати и так далее. Эти слухи распространяли вы с целью срыва мероприятий советской власти по переписи. Подтверждаете вы это?
– Нет, это я отрицаю, никаких контрреволюционных провокационных слухов я не распространяла и об этих слухах ничего не слышала.
Вызвав в следующий раз на допрос Анну Васильевну, следователь стал добиваться от нее, чтобы она сказала, как давно она слышала об архимандрите Никоне и от кого, но она на этот вопрос отвечать отказалась.
4 марта 1937 года следователь снова вызвал ее на допрос и снова стал спрашивать об отце Никоне: как давно и как близко она была с ним знакома, но и на этот раз она ничего не ответила, и в тот же день следователь объявил ей, что она арестована как подозреваемая.
18 марта следователь снова вызвал Анну Васильевну на допрос и заявил:
– Вам предъявлено постановление о привлечении вас в качестве обвиняемой в преступлении, предусмотренном статьей 58-й. Обстоятельства преступления изложены в подписанном вами постановлении. Признаете вы себя виновной в этом?
– Признаю, что со Смирновым я связь имела, несколько раз посещала его дом, а также часто вместе ходили в… церковь. Книгу Сергея Нилуса «Протоколы сионских мудрецов» я у Смирнова видела, ее читала Гудкова, которая мне рассказывала ее содержание, но контрреволюционных слухов я среди населения не распространяла. Никаких вопросов о войне, о победе фашизма, о восстановлении в СССР капиталистического строя и так далее мы со Смирновым и Гудковой не обсуждали. Богородского я знаю как священника, и, действительно, по его заданию я собирала подписи за тихоновскую церковь, но никого не запугивала, подписывались все добровольно… Архимандрита Павловского монастыря Никона я знаю. Бывала несколько раз у него в монастыре, когда еще он был открыт. В 1924 году Никон был в городе Пошехонье-Володарске, был в нашем доме, а после закрытия монастыря я с ним связи не имею и где он, не знаю.
– Сколько времени вы жили в Никоновской «коммуне»?
– Я членом Никоновской «коммуны» не состояла, но в «коммуне» была несколько раз.
– А зачем вы «коммуну» посещали?
На этот вопрос Анна Васильевна отвечать отказалась.
– Вы знали, что Никоновская «коммуна», по существу, была нелегальным монастырем, организованным для борьбы с советской властью?
Анна Васильевна и на этот вопрос отвечать отказалась.
– Кого вы посещали из членов «коммуны»?
– В «коммуне» я останавливалась у заведующей, Анны Александровны Соловьевой.
– Откуда вам известна Соловьева?
– Соловьеву я знала через ее тетку, монахиню Таисию. Кроме того, Соловьева, когда бывала в городе, останавливалась у меня.
– Имея связь с руководительницей «коммуны», вы не могли не знать целей и задач этой «коммуны». Следствие требует от вас откровенных показаний.
Анна Васильевна отказалась отвечать на этот вопрос.
3 апреля состоялся последний допрос, во время которого следователь снова попытался узнать у Анны Васильевны, что она знает о месте, где находится архимандрит Никон.
– Связи с архимандритом Никоном я не имею и где он находится в настоящее время, не знаю, – ответила Анна Васильевна.
– А зачем и к кому вы ездили осенью 1936 года в Тутаевский район?
– Осенью 1936 года я действительно ездила в… гости к своей знакомой по имени Евдокия… фамилию ее я не знаю. Была у нее три дня.
– А как вы знакомы с Евдокией?
– Я с Евдокией знакома давно. Когда раньше ходила в Тутаев, то останавливалась у нее ночевать, и она, когда бывала в городе, тоже ночевала у меня.
– Как же вы не знаете ее фамилии?
– Фамилии ее я действительно не знаю, и не знаю, чем она занимается.
– Вы явно лжете. Вы в Тутаевский район ездили с целью посещения архимандрита Никона, скрывающегося от наказания и проводящего активную контрреволюционную работу. Требую от вас откровенных показаний.
– Нет, у архимандрита Никона я не была и где он скрывается, не знаю.
– За что был расстрелян ваш дядя, Александр Федорович Шашкин, и сидел его сын, Василий Александрович Шашкин?
– Мой дядя, действительно, в 1918 году был расстрелян, но за что, я не знаю. Также не знаю, за что сидел его сын, до революции он был урядником.
15 августа 1937 года Особое Совещание при НКВД приговорило Анну Васильевну к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере, и она была отправлена с первым этапом в Северо-Восточные лагеря НКВД. Анна Васильевна Шашкина скончалась 11 мая 1940 года в больнице отдельного лагерного пункта Мылга в одном из Северо-Восточных лагерей НКВД и была погребена в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель».
Тверь. 2006. С. 294-299

 
римечания

*Ныне район Пегаскино в черте города Пошехонье.
** Первоначальное название – Пошехонь; с 1928 года до 1990-х годов – Пошехонье-Володарск; ныне – Пошехонье.
***Священномученик Петр (Богородский); память празднуется 24 октября/6 ноября.


[1]УФСБ России по Ярославской обл. Д. С-11473. Т. 3, л. 244-245.
Священномученик Иоанн родился 3 сентября 1873 года в селе Васильевском Ржевского уезда Тверской губернии в семье псаломщика Николая Спасского. Первоначальное образование Иван получил в Осташковском духовном училище. В 1898 году он окончил Тверскую Духовную семинарию и был назначен учителем в Трестенское и Ключевское народные училища. В 1900 году он женился на Лидии Владимировне Исполатовской, учительнице Леушинской земской школы в Старицком уезде; в том же году он был рукоположен во священника. В 1915 году отец Иоанн служил в Спасской церкви села Спасского Зубцовского уезда; здесь он прослужил до 1925 года, когда был переведен в храм родного села Васильевского и назначен благочинным. В 1930 году отец Иоанн был направлен служить в Знаменскую церковь села Холмец Оленинского района.
В 1932 году местные власти распорядились начать строительство клуба на месте сельского кладбища, неподалеку от храма. Верующие были возмущены этим решением, и отец Иоанн посоветовал им похлопотать перед начальством, чтобы не устраивали на костях предков места для увеселения потомков.
В 1934 году в храм к отцу Иоанну явились представители советской власти и заявили, что ими принято решение о ликвидации церковных колоколов. Священник попросил оставить для церкви хотя бы самый маленький, но его даже не захотели слушать, и в тот же день колокола были сброшены и разбиты. На прихожан это произвело столь удручающее впечатление, что один из местных жителей, предположив, что все это делается с согласия священника, набросился на него и едва не избил, и отцу Иоанну стоило большого труда объяснить, что все случившееся и для него было неожиданностью.
Одна прихожанка, присутствующая при уничтожении колоколов, видя такое нечестие, горько заплакала. Отец Иоанн, утешая ее, сказал: «Не плачьте, вспомните, было уже время, когда снимали колокола и опять их повесили, и сейчас снимут и в недалеком будущем вновь повесят».
В 1935 году власти решили арестовать священника, чтобы закрыть храм и прекратить навсегда, как они думали, богослужение; безбожники-лжесвидетели заявили, что на Пасху священник сказал контрреволюционную проповедь, а во время раннего сева после Пасхи, ходя по домам прихожан с молебнами, священник будто бы заявил: «Большевики говорят, что нет Бога, заставляют на Пасху вас, колхозников, сеять, а в действительности Бог есть, и вот Он свое доказал: смотрите, стоят заморозки, выпал снег – это значит, урожая не будет, что посеяли, то пропадет». Свидетели показали, что в 1932 году, когда Холмецкий сельсовет наметил построить клуб и для этого отвел место в двухстах метрах от храма, священник стал призывать верующих, чтобы они подавали заявления в сельсовет и на общих собраниях хлопотали о прекращении строительства клуба на отведенном участке; он сам писал заявления для церковного совета и при этом говорил: «Верующие, не разрешайте на этом месте производить постройку клуба, вблизи храма Христова, он нам будет во вред… убеждайте своих детей, чтобы они тоже были против этого…»[1]
– Скажите, читал ли Спасский проповеди с призывом к верующим воспитывать своих детей в религиозном духе, в частности школьников? – спросил свидетеля следователь.
– Спасский с момента прибытия… обратил внимание на воспитание детей в религиозном духе… призывал верующих, чтобы их дети не отклонялись от религии… – подтвердил свидетель.
Отец Иоанн был арестован 18 мая 1935 года. По дороге в тюрьму в город Зубцов он был ограблен конвоирами: под предлогом, что в тюрьме у него все равно все отберут, те отняли у него наперсный крест и деньги.
На допросах священник отверг все обвинения и заявил, что его арест является фактом гонения на духовенство, которое власти считают ни во что, подонками общества, а он с этим не согласен. На одном из допросов следователь спросил священника:
– В 1934 году в начале школьного учебного года в селе Холмец умерла школьница-пионерка. В момент ее похорон вы, выйдя из церкви, что говорили верующим?
– Я в момент похорон школьницы находился в церкви и смотрел в окно, из помещения на улицу не выходил, и разговоров с моей стороны не было.
– Скажите, в 1934 году в момент снятия колоколов с церкви в селе Холмец, а также и после этого, как вы на это реагировали и что среди верующих говорили?
– В момент снятия колоколов в июне 1934 года я представителями советской власти был уведомлен, и тут же, спустя несколько часов, колокола были сняты. На это я смотрел очень хладнокровно и считал: поскольку есть постановление правительства, так и должно быть. Но я просил оставить один маленький колокол и не снимать его, но в просьбе мне отказали. После вывоза из села колоколов мне некоторые верующие говорили: почему вы, священники, не могли похлопотать об оставлении колоколов при церкви? Я, действительно, им отвечал, что мы поздно были уведомлены, а теперь поздно ходатайствовать, ничего из этого не выйдет.
– Скажите, в 1935 году в день религиозного праздника Пасхи вы, проводя в церкви службу, зачитывали проповедь? К чему вы призывали верующих? Укажите конкретно, в чем именно носила ваша проповедь антисоветский характер.
– Во время службы на Пасху в 1935 году я проповеди не читал, а читал слово Иоанна Златоустого, в котором антисоветского содержания нет. Говорилось о любви и братстве между всеми. А также и до этого не было проповедей, носивших антисоветский характер.
– Скажите, обвиняемый Спасский, в 1935 году в период весеннего сева вы ходили по приходу с молебнами в связи с тем, что выпал снег и были заморозки? Что вы говорили населению: укажите персонально, где говорили, с кем и к чему сводились ваши разговоры?
– Я действительно, когда выпал снег и стояли заморозки, ходил по приходу с молебнами, но антисоветских разговоров среди населения не вел. О неудачности сева в связи с этой погодой я придерживался мнения, что снег не принесет вреда для всхода яровых культур, но заморозки, я полагал, могут отразиться на всходах.
– Скажите, обвиняемый Спасский, за время вашего нахождения в селе Холмец вы оказывали медицинскую помощь отдельным лицам? Укажите, кому персонально вы оказывали помощь и в чем она заключалась, давали ли вы медикаменты и советы?
Отец Иоанн ответил, что, действительно, он оказывал людям медицинскую помощь и, хотя не имеет медицинского образования, но исходил из своего личного опыта, из того, что он испытал на себе.
После допросов священника и свидетелей были проведены очные ставки, но все показания свидетелей отец Иоанн категорически отверг. 26 июля 1935 года следствие было закончено и следователь спросил, не дополнит ли его чем обвиняемый; и отец Иоанн написал: «По моему делу я могу добавить следующее: показания свидетелей, с коими не произведены очные ставки, я отрицаю и считаю, что они наговорили на меня по злобе»[2].
13 октября 1935 года состоялось заседание Спецколлегии областного суда. Отвечая на вопросы судей, священник сказал: «О весеннем севе я ничего не говорил. Свидетели показывают ложь. О снятии колоколов с церкви я говорил, что давайте обсудим этот вопрос, и просил представителя по снятию колоколов, чтобы оставили один колокол, но он в моей просьбе отказал»[3].
Один из членов суда спросил отца Иоанна, правда ли, что его ограбили по дороге в тюрьму конвоиры; на это священник ответил, что конвоиры действительно отобрали у него крест и деньги, сказав: «Отдай деньги, все равно у тебя в тюрьме отберут»[4].
В тот же день суд зачитал приговор: отца Иоанна приговорили к семи годам заключения. 21 декабря 1935 года он был направлен в Свирские лагеря, расположенные вблизи станции Лодейное Поле Ленинградской области. Здесь священник пробыл чуть более года и был переведен в Спасское отделение Карагандинского лагеря, куда прибыл 20 февраля 1937 года. В лагере он тяжело заболел и получил инвалидность, но это не освободило его от работы. 5 мая 1941 года отец Иоанн был помещен в больницу. Священник Иоанн Спасский скончался в лагерной больнице 10 мая 1941 года и был погребен на лагерном кладбище Спасского отделения Карлага.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель».
Тверь. 2006. С. 289-293

 Примечания

[1]УФСБ России по Тверской обл. Д. 5466, л. 72.
[2]Там же. Л. 96.
[3]Там же. Л. 126 об.
[4]Там же.
Священномученик Сергий родился в 1876 году в семье священника Дмитрия Рохлецова, служившего в одном из храмов Великого Устюга. После окончания Духовной семинарии он был рукоположен во священника к церкви великомученицы Параскевы Пятницы, в которой он и прослужил всю жизнь. До безбожной революции отец Сергий преподавал Закон Божий в церковноприходской школе деревни Чижково. Пятницкий храм находился в тридцати километрах от Великого Устюга и неподалеку от пустыннической кельи известного в тех местах подвижника Максима Югова*.
За духовную настроенность и ревностное служение старец Максим выбрал отца Сергия своим духовником – у него исповедовался, ему поручил совершить после своей смерти отпевание. Но и для отца Сергия была духовно полезна дружба с подвижником, и, сам почитая старца, он благословлял и своих прихожан обращаться к нему за советами.
Храм великомученицы Параскевы стоял в отдалении от жилья, посреди поля, и приход составляли несколько малонаселенных деревень; иной раз на службе собиралось прихожан изрядно, а иной раз и никого не было. Но сколько бы ни пришло людей, отец Сергий служил почти ежедневно, и в этом ему помогали псаломщица и алтарница. За многолетнюю беспорочную службу отец Сергий был возведен в сан протоиерея и награжден митрой.
Привычная картина тех лет: сено накошено, часть урожая убрана, но лето стоит жаркое, благоухающее, в зелени и цветах. Здесь не бывает попаляющего южного зноя, и зелень и цветы держатся до глубокой осени. В воздухе разлита звенящая тишина, и всякий голос и звук живой твари слышится отчетливо и неслиянно в звучащем хоре живого. По лесной дороге поодиночке и группами медленно идут богомольцы. В большинстве своем они знали старца Максима лично и теперь направляются в часовенку над его могилой у Пятницкой церкви помолиться, попросить заступничества, сложить с души у его могилы заботы и тяготы. Приходят сюда и не видевшие старца, но имеющие к нему веру как к великому угоднику Божию. Сначала заходят помолиться в часовенку, потом в храм, а затем идут на расположенный неподалеку источник, благоустроенный попечением прихожан Пятницкой церкви и почитателей старца. И кажется, что и душа паломника, получив просимое, поднимается, как на крыльях, молитвами старца Максима, подражателя его подвигов и его племянника монаха Никифора** и иных многих облагодатствовавших эту землю подвижников и мучеников. Все темное и теснящее душу уходит, в ней словно открывается духовный источник жизни вечной. Это наивысшее вдохновение, доступное каждому человеку, обращающемуся с верою к Богу. И как к животворящим духовным источникам идут и идут паломники на могилы праведников.
Протоиерей Сергий был арестован 4 декабря 1937 года и заключен в тюрьму в Великом Устюге. Будучи допрошен, священник виновным себя не признал.
– Вы обвиняетесь в проведении активной контрреволюционной деятельности. Признаете ли себя виновным в этом? – спросил его следователь.
– В проведении контрреволюционной деятельности я виновным себя не признаю, – ответил священник.
10 декабря 1937 года тройка НКВД приговорила отца Сергия к десяти годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. Протоиерей Сергий Рохлецов скончался в тюрьме в Великом Устюге 8 мая 1938 года и был погребен на городском кладбище в общей могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель».
Тверь. 2006. С. 261-264

 О нем см.: Игумен Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Книга 5. Тверь, 2001. С. 454-467.
** Преподобномученик Никифор (в миру Николай Ильич Югов); память празднуется в Соборе новомучеников и исповедников Российских.

 

Мученик Димитрий родился 15 мая 1880 года в местечке Россасна Горецкого уезда Могилевской губернии* в семье крестьянина Емельяна Власенкова, исполнявшего в селе должность волостного старшины. Окончив церковноприходскую школу, Дмитрий занимался земледелием, как его отец и братья. В 1901 году он был призван в армию и прослужил до 1905 года в Финляндском лейб-гвардейском полку сначала рядовым, а в конце службы унтер-офицером.
В свое время он женился на девице Дарье, и Господь даровал им большую семью. Воспитанный в вере и благочестии, он был усердным прихожанином церкви в родном селе, с детства пел на клиросе, был некоторое время псаломщиком, а во времена гонений в 1931 году был избран в церковный совет, в котором состоял до 1934 года, когда храм был закрыт, а священник арестован. Дмитрий Емельянович вместе с прихожанами стали хлопотать о возвращении храма, но их хлопоты не увенчались успехом. В 1934 году власти арестовали брата Дмитрия Емельяновича и приговорили к десяти годам заключения; из заключения он бежал, скрывался, но в 1937 году снова был арестован.
С каждым годом жизнь становилась все тяжелее, и Дмитрий Емельянович договорился со своей женой разделиться: Дарья Гавриловна пошла работать в колхоз, а Дмитрий Емельянович, чтобы прокормить семью, занимался земледелием на своем участке.
Крестьяне, страдая от отсутствия богослужения, стали просить Дмитрия Емельяновича, чтобы хотя бы он, как человек, наученный церковному и бывший псаломщиком, приходил к ним в дома почитать Псалтирь по покойнику. И он по приглашению прихожан стал ходить по домам читать Псалтирь по усопшим, а на Радоницу вместе с крестьянами ходил на кладбище, и в это время собиралось молящихся до двухсот человек. Были и хористы, которые под управлением Дмитрия Емельяновича пели панихиду.
Власти были недовольны тем, что, несмотря на закрытие храма и арест священника, церковная жизнь в селе не прекратилась, и в конце концов решили арестовать Дмитрия Емельяновича. Несколько свидетелей под угрозой, что сами будут привлечены к уголовной ответственности за участие в панихидах и поминках, согласились подписать протоколы со лжесвидетельствами о псаломщике, будто бы во время поминок он занимался антисоветской агитацией.
16 мая 1940 года сотрудники НКВД арестовали Дмитрия Емельяновича, и он был заключен в тюрьму в городе Орше и сразу же допрошен.
– Во время обыска у вас были обнаружены списки людей, состоящих в общине, крест, маленькая икона и Библии. Для чего вы это хранили? – спросил его следователь.
– Списки были составлены в 1932 году для сбора денег на предмет уплаты налогов за церковь… Списки, крест, икона и Библии хранились у меня, поскольку я человек верующий и читал их.
– Вы арестованы за проводимую вами антисоветскую работу среди населения. Дайте ответ по существу.
– Антисоветской работы среди населения я не проводил, но признаюсь, что были моменты, когда я проводил религиозные обряды.
– Мы располагаем данными о том, что вы под видом проведения религиозных обрядов, проводили среди населения антисоветскую работу, распространяли ложные, провокационные слухи о падении советской власти. Расскажите об этом по существу.
– Антисоветской работы я никогда не проводил и против советской власти ничего не высказывал.
Были вызваны лжесвидетели, которые подтвердили свои показания на очной ставке; после этого следователь снова допросил псаломщика.
– Вас свидетели на очных ставках достаточно изобличили в проводимой вами антисоветской деятельности. Дайте ответ по существу! – потребовал следователь.
– Я никакой антисоветской работы не проводил, и показания свидетелей о проводимой антисоветской агитации я не подтверждаю. Признаюсь, что религиозные обряды я действительно проводил у тех, кто меня об этом просил.
– Почему вы не хотите показать следствию о вашей антисоветской деятельности?
– Я не знаю, почему именно обо мне так показывают свидетели, но никаких антисоветских измышлений не говорил.
17 июля 1940 года состоялось заседание Коллегии по уголовным делам Витебского суда; после завершения всех формальностей снова был допрошен Дмитрий Емельянович, который сказал: «Виновным я себя не признаю, я никакой антисоветской деятельностью не занимался. При обыске у меня изъяли Псалтирь, Евангелие, два молитвенника, крест. Я был певчим в Россасне с малых лет, в церковном совете я состоял до тех пор, пока церковь не отняли. Я ходил и писал имена людей в Россасне, чтобы разрешили участвовать в церковных собраниях. Деньги я собирал для того, чтобы платить налог за церковь… В 1939 году на кладбище в Россасне во время Радоницы справлял религиозный обряд, было там человек приблизительно 150-200, и я никакой антисоветской агитации не проводил; эти свидетели говорят против меня, сам не знаю почему: я с ними не дрался и не судился… Я утверждаю, что я никаких контрреволюционных антисоветских разговоров не вел»[1].
После заслушивания всех показаний, с которыми Дмитрий Емельянович не согласился, прокурор подала ходатайство: дело отправить на доследование, поскольку все свидетели со стороны обвинения являются родственниками, других свидетелей допрошено не было, а кроме того, следствие, выясняя участие обвиняемого в исполнении религиозных обрядов, не выяснило, имеет ли это отношение к его контрреволюционной деятельности.
Прокурор Витебской области оспорил это решение и постановил снова отправить дело в суд, но уже при другом составе. 19 ноября 1940 года состоялось новое заседание областного суда.
Отвечая на обвинения в суде, Дмитрий Емельянович вновь заявил: «В предъявленном обвинении виновным себя не признаю. Мне безразлично, какая была бы власть, – я обязан ей подчиняться. Когда были в нашем селе поминки, то я на них ничего не говорил плохо про власти. И заявляю, что мне жить было хорошо на хуторе, а также и в колхозном центре… Обрядами я занимался; когда кто-либо помрет, тогда приглашали меня на похороны, и здесь я читал по-славянски, но никакой агитации и здесь не проводил против советской власти. И детей я не крестил никогда и нигде, но бывало, что начнут просить, чтобы я покрестил, но я только пальцами перекрещу, и больше ничего не делал… Религиозные обряды я проводил только на похоронах, и деньги я не просил, если сами только дадут… Когда уже была закрыта церковь, то было собрание, и на этом собрании мы записывали верующих, чтобы пойти в сельсовет, чтобы открыли обратно церковь»[2].
Лжесвидетели и в новом судебном заседании повторили свои показания, и Дмитрий Емельянович снова все их отверг. Когда судебные прения закончились, прокурор потребовал приговорить подсудимого к шести годам заключения в исправительно-трудовом лагере; адвокат просил, учитывая смягчающие обстоятельства, уменьшить срок наказания. Дмитрий Емельянович, обращаясь к суду, сказал, что он человек больной и просит вынести ему справедливый приговор. В тот же день суд вынес решение: приговорить его к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Дмитрий Емельянович подал в Верховный суд кассационную жалобу, в которой убедительно доказал свою невиновность и что он осужден по показаниям лжесвидетелей, а также просил вызвать других свидетелей из жителей села Россасна для дачи дополнительных показаний, но суд ему в этом отказал.
Дмитрий Емельянович был отправлен этапом из тюрьмы в городе Орша в Казахстан и 11 мая 1941 года прибыл на станцию Карабас Карагандинского лагеря, откуда был распределен в 5-е Эспинское отделение Карлага. Здесь он тяжело заболел и 5 мая 1942 года был помещен в лагерную больницу, где в тот же день и скончался. Дмитрий Емельянович Власенков был погребен в безвестной могиле на лагерном кладбище Эспинского отделения Карлага.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель».
Тверь. 2006. С. 244-248

Примечания

*Ныне село Россасно Дубровенского района Витебской области.


[1]УКГБ РБ по Витебской обл. Д. 23535-П, л. 67.
[2] Там же. Л. 112 об-113.
Мученик Димитрий родился 15 мая 1880 года в местечке Россасна Горецкого уезда Могилевской губернии* в семье крестьянина Емельяна Власенкова, исполнявшего в селе должность волостного старшины. Окончив церковноприходскую школу, Дмитрий занимался земледелием, как его отец и братья. В 1901 году он был призван в армию и прослужил до 1905 года в Финляндском лейб-гвардейском полку сначала рядовым, а в конце службы унтер-офицером.
В свое время он женился на девице Дарье, и Господь даровал им большую семью. Воспитанный в вере и благочестии, он был усердным прихожанином церкви в родном селе, с детства пел на клиросе, был некоторое время псаломщиком, а во времена гонений в 1931 году был избран в церковный совет, в котором состоял до 1934 года, когда храм был закрыт, а священник арестован. Дмитрий Емельянович вместе с прихожанами стали хлопотать о возвращении храма, но их хлопоты не увенчались успехом. В 1934 году власти арестовали брата Дмитрия Емельяновича и приговорили к десяти годам заключения; из заключения он бежал, скрывался, но в 1937 году снова был арестован.
С каждым годом жизнь становилась все тяжелее, и Дмитрий Емельянович договорился со своей женой разделиться: Дарья Гавриловна пошла работать в колхоз, а Дмитрий Емельянович, чтобы прокормить семью, занимался земледелием на своем участке.
Крестьяне, страдая от отсутствия богослужения, стали просить Дмитрия Емельяновича, чтобы хотя бы он, как человек, наученный церковному и бывший псаломщиком, приходил к ним в дома почитать Псалтирь по покойнику. И он по приглашению прихожан стал ходить по домам читать Псалтирь по усопшим, а на Радоницу вместе с крестьянами ходил на кладбище, и в это время собиралось молящихся до двухсот человек. Были и хористы, которые под управлением Дмитрия Емельяновича пели панихиду.
Власти были недовольны тем, что, несмотря на закрытие храма и арест священника, церковная жизнь в селе не прекратилась, и в конце концов решили арестовать Дмитрия Емельяновича. Несколько свидетелей под угрозой, что сами будут привлечены к уголовной ответственности за участие в панихидах и поминках, согласились подписать протоколы со лжесвидетельствами о псаломщике, будто бы во время поминок он занимался антисоветской агитацией.
16 мая 1940 года сотрудники НКВД арестовали Дмитрия Емельяновича, и он был заключен в тюрьму в городе Орше и сразу же допрошен.
– Во время обыска у вас были обнаружены списки людей, состоящих в общине, крест, маленькая икона и Библии. Для чего вы это хранили? – спросил его следователь.
– Списки были составлены в 1932 году для сбора денег на предмет уплаты налогов за церковь… Списки, крест, икона и Библии хранились у меня, поскольку я человек верующий и читал их.
– Вы арестованы за проводимую вами антисоветскую работу среди населения. Дайте ответ по существу.
– Антисоветской работы среди населения я не проводил, но признаюсь, что были моменты, когда я проводил религиозные обряды.
– Мы располагаем данными о том, что вы под видом проведения религиозных обрядов, проводили среди населения антисоветскую работу, распространяли ложные, провокационные слухи о падении советской власти. Расскажите об этом по существу.
– Антисоветской работы я никогда не проводил и против советской власти ничего не высказывал.
Были вызваны лжесвидетели, которые подтвердили свои показания на очной ставке; после этого следователь снова допросил псаломщика.
– Вас свидетели на очных ставках достаточно изобличили в проводимой вами антисоветской деятельности. Дайте ответ по существу! – потребовал следователь.
– Я никакой антисоветской работы не проводил, и показания свидетелей о проводимой антисоветской агитации я не подтверждаю. Признаюсь, что религиозные обряды я действительно проводил у тех, кто меня об этом просил.
– Почему вы не хотите показать следствию о вашей антисоветской деятельности?
– Я не знаю, почему именно обо мне так показывают свидетели, но никаких антисоветских измышлений не говорил.
17 июля 1940 года состоялось заседание Коллегии по уголовным делам Витебского суда; после завершения всех формальностей снова был допрошен Дмитрий Емельянович, который сказал: «Виновным я себя не признаю, я никакой антисоветской деятельностью не занимался. При обыске у меня изъяли Псалтирь, Евангелие, два молитвенника, крест. Я был певчим в Россасне с малых лет, в церковном совете я состоял до тех пор, пока церковь не отняли. Я ходил и писал имена людей в Россасне, чтобы разрешили участвовать в церковных собраниях. Деньги я собирал для того, чтобы платить налог за церковь… В 1939 году на кладбище в Россасне во время Радоницы справлял религиозный обряд, было там человек приблизительно 150-200, и я никакой антисоветской агитации не проводил; эти свидетели говорят против меня, сам не знаю почему: я с ними не дрался и не судился… Я утверждаю, что я никаких контрреволюционных антисоветских разговоров не вел»[1].
После заслушивания всех показаний, с которыми Дмитрий Емельянович не согласился, прокурор подала ходатайство: дело отправить на доследование, поскольку все свидетели со стороны обвинения являются родственниками, других свидетелей допрошено не было, а кроме того, следствие, выясняя участие обвиняемого в исполнении религиозных обрядов, не выяснило, имеет ли это отношение к его контрреволюционной деятельности.
Прокурор Витебской области оспорил это решение и постановил снова отправить дело в суд, но уже при другом составе. 19 ноября 1940 года состоялось новое заседание областного суда.
Отвечая на обвинения в суде, Дмитрий Емельянович вновь заявил: «В предъявленном обвинении виновным себя не признаю. Мне безразлично, какая была бы власть, – я обязан ей подчиняться. Когда были в нашем селе поминки, то я на них ничего не говорил плохо про власти. И заявляю, что мне жить было хорошо на хуторе, а также и в колхозном центре… Обрядами я занимался; когда кто-либо помрет, тогда приглашали меня на похороны, и здесь я читал по-славянски, но никакой агитации и здесь не проводил против советской власти. И детей я не крестил никогда и нигде, но бывало, что начнут просить, чтобы я покрестил, но я только пальцами перекрещу, и больше ничего не делал… Религиозные обряды я проводил только на похоронах, и деньги я не просил, если сами только дадут… Когда уже была закрыта церковь, то было собрание, и на этом собрании мы записывали верующих, чтобы пойти в сельсовет, чтобы открыли обратно церковь»[2].
Лжесвидетели и в новом судебном заседании повторили свои показания, и Дмитрий Емельянович снова все их отверг. Когда судебные прения закончились, прокурор потребовал приговорить подсудимого к шести годам заключения в исправительно-трудовом лагере; адвокат просил, учитывая смягчающие обстоятельства, уменьшить срок наказания. Дмитрий Емельянович, обращаясь к суду, сказал, что он человек больной и просит вынести ему справедливый приговор. В тот же день суд вынес решение: приговорить его к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Дмитрий Емельянович подал в Верховный суд кассационную жалобу, в которой убедительно доказал свою невиновность и что он осужден по показаниям лжесвидетелей, а также просил вызвать других свидетелей из жителей села Россасна для дачи дополнительных показаний, но суд ему в этом отказал.
Дмитрий Емельянович был отправлен этапом из тюрьмы в городе Орша в Казахстан и 11 мая 1941 года прибыл на станцию Карабас Карагандинского лагеря, откуда был распределен в 5-е Эспинское отделение Карлага. Здесь он тяжело заболел и 5 мая 1942 года был помещен в лагерную больницу, где в тот же день и скончался. Дмитрий Емельянович Власенков был погребен в безвестной могиле на лагерном кладбище Эспинского отделения Карлага.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель».
Тверь. 2006. С. 244-248

 Примечания

*Ныне село Россасно Дубровенского района Витебской области.


[1]УКГБ РБ по Витебской обл. Д. 23535-П, л. 67.
[2] Там же. Л. 112 об-113.