Публикации

Публикации (791)

Понедельник, 20 Февраль 2017 18:49

21 февраля. Священномученик Петр Марков

Автор

Священномученик Петр родился 15 октября 1881 года в селе Осеченки Бронницкого уезда Московской губернии в семье псаломщика Покровской церкви Ивана Гавриловича Маркова, он умер в 1886 году, когда Петру исполнилось пять лет. В 1897 году Петр окончил Донское духовное училище, в 1904-м – Московскую Духовную семинарию, в 1905 году был рукоположен во священника к Преображенскому храму в селе Коренево Московского уезда[*], в котором его застали гонения от безбожных властей.

Имея намерение закрыть храм, власти предложили отцу Петру заплатить некий налог, а поскольку он заплатить не смог, то его приговорили к двум тысячам рублям штрафа и к трем неделям исправительно-трудовых работ. Это, однако, не поколебало твердости священника продолжать служить, и тогда в 1932 году власти закрыли и разорили храм. Отец Петр перешел служить в расположенный неподалеку храм во имя святых апостолов Петра и Павла в поселке Малаховка. Возведен в сан протоиерея.

Отец Петр был арестован во время гонений на Церковь конца тридцатых годов – 21 января 1938 года и заключен в Таганскую тюрьму в Москве. Сразу же начались допросы, но на все вопросы следователя священник отвечал «я не знаю». И следователь привлек к даче показаний дежурных свидетелей – соседей священника. Они показали, что отец Петр называл большевиков тиранами-мучителями русского народа, говорил, что им скоро настанет конец, что невозможно далее жить в такой кабале, нужно теснее сплотиться вокруг храма Божьего для борьбы против большевиков-варваров, и тому подобное.

После этого следователь снова допросил отца Петра. Но на все вопросы обвинения он также продолжать утверждать: «я это отрицаю», «категорически это отрицаю», «этого никогда не говорил». Следователь заявил священнику, что против него есть показания свидетелей, и он требует от него показаний о конкретной контрреволюционной деятельности. Но отец Петр и на это ответил: «Я контрреволюционной деятельностью не занимался и виновным себя не признаю».

На основании общего распоряжения коммунистической власти и показаний лжесвидетелей 16 февраля 1938 года тройка НКВД приговорила отца Петра к расстрелу. Протоиерей Петр Марков был расстрелян 21 февраля 1938 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.

 

Игумен Дамаскин (Орловский)

*Ныне Люберецкий район Московской области.
Священномученик Александр родился 15 августа 1870 года в селе Типня Весьегонского уезда Тверской губернии в семье священника Иоанна Талызина. После окончания Духовной семинарии Александр Иванович был рукоположен во священника и служил в храмах Тверской епархии. В 1928 году, во время гонений на Русскую Православную Церковь, отец Александр был арестован, обвинен в антисоветской агитации и приговорен к двум годам ссылки. Вернувшись в 1930 году в Тверскую область, он был направлен служить в храм в селе Шаблыкино Краснохолмского района и прослужил здесь до своего ареста.
Отец Александр был арестован 10 февраля 1938 года и заключен в тюрьму в Красном Холме. Сразу же после ареста он был допрошен.
– Назовите ваши связи в Краснохолмском районе и вне Краснохолмского района, – потребовал следователь, желая получить от священника как можно больше сведений.
– Каких-либо связей как в Краснохолмском районе, так и вне Краснохолмского района я ни с кем не имею, кроме своих сыновей. Один мой сын работает на станции Красный Холм – ремонтирует пути, а второй в столярной мастерской в Красном Холме.
– Дайте следствию правдивые показания о вашей антисоветской и контрреволюционной работе, проводимой вами среди крестьянства.
– Я какой-либо антисоветской агитации не вел и не веду и виновным себя в этом не признаю.
На этом допрос был закончен, и следователь, не имея материалов, доказывающих состав преступления, вызвал дежурных свидетелей, и те подписали необходимые показания.
12 февраля следствие было закончено и передано на рассмотрение тройки НКВД. На следующий день, 13 февраля, тройка НКВД приговорила отца Александра к расстрелу. Священник Александр Талызин был расстрелян 20 февраля 1938 года и погребен в безвестной общей могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 165-166

 
Священномученик Василий родился 12 января 1895 года в Москве в семье Федора Алексеевича и Софьи Павловны Надеждиных. Федор Алексеевич служил чиновником Дворцового управления в звании коллежского асессора и доводился родственником архиепископу Анастасию (Грибановскому).
В 1910 году Василий окончил Заиконоспасское духовное училище, в 1916 году – Московскую Духовную семинарию. Учась в семинарии, он на каникулы ездил в Холмскую губернию, где владыка Анастасий был в то время епархиальным архиереем.
Василий писал владыке Анастасию: «Я хочу окончить Духовную академию и быть священником – это решение подсказывает мне моя душа, которую привлекает пастырская деятельность. Я знаю (и это бесспорно), что чем солиднее, обширнее и значительнее будет мое образование, тем ценнее для дела Церкви и интереснее для меня самого будет моя деятельность как пастыря».
Летом 1916 года Василий уехал готовиться к экзаменам в Кишинев, куда был переведен владыка Анастасий. Осенью он поступил в Московскую Духовную академию, занятия в которой из-за войны стали идти с перебоями; в конце ноября он был приглашен графом Александром Медемом в его имение в Хвалынском уезде Саратовской губернии преподавать Закон Божий его детям Федору и Софии.
В конце февраля 1917 года возобновились занятия в академии, и Василий выехал в Москву, жители которой в то время ликовали по поводу отречения императора Николая II от престола, ликовали и студенты академии. По окончании учебного года Василий снова уехал в имение графа. Последствия разрушительной революции быстро докатились до губернских городов, и начались грабежи и убийства. Осенью 1917 года он вернулся в Москву для продолжения учебы.
В начале 1919 года Духовная академия была закрыта пришедшими к власти безбожниками. В апреле 1919 года Василий Федорович обвенчался с Еленой Сергеевной Борисоглебской и уехал в село Никольский Поим Чембарского уезда Пензенской губернии, где служил знакомый ему священник, и работал здесь до 1921 года учителем в школе. В марте 1921 года он с семьей переехал ближе к Москве, устроившись счетоводом в построечном управлении узкоколейки в Орехово-Зуеве.
24 июня 1921 года Василий Федорович был рукоположен во диакона, а 26 июня – во священника к Никольскому храму у Соломенной Сторожки в Москве, построенному в начале ХХ столетия. До революции это был храм 675-й пешей тульской дружины.
Дочь священномученика Владимира Амбарцумова, расстрелянного на Бутовском полигоне в 1937 году, писала о храме и об отце Василии: «Возле церкви некогда существовала сторожевая будка с соломенной крышей, известная в народе как “соломенная сторожка”. Ко времени строительства храма ее уже не было, но народная память сохранила за этим местом старое наименование...
В храм ходили разные люди, но... состав приходской общины прежде всего определялся близостью Петровско-Разумовской академии...
Когда после революции было запрещено преподавание в школах Закона Божия и в Петровско-Разумовской академии закрыли храм, группа ее профессоров и преподавателей обратилась к настоятелю храма Святителя Николая» священнику Василию Надеждину «с просьбой заняться религиозно-нравственным воспитанием их детей... Отец Василий живо откликнулся на просьбу профессоров академии. Он создал... молодежный хор, поющий на правом клиросе храма... учил девушек и юношей не только церковному пению, но и церковной службе, разбирал основные вопросы вероучения, ходил с ними и на концерты классической музыки, читал и обсуждал литературные произведения. Для маленьких детей в доме отца Василия обязательно проводились запрещенные тогда рождественские елки...
Отец Василий был прекрасным проповедником. Его любимое время для проповедей было в субботу на утрене после шестопсалмия... Он не отшлифовывал своих проповедей, но говорил живо и убежденно, часто выступая против безверия»[1].
В октябре 1927 года отец Василий получил документ об окончании Московской Духовной академии по первому разряду со степенью кандидата богословия, в котором поставили свои подписи еще не арестованные тогда профессора Духовной академии, включая проректора протоиерея Владимира Страхова.
В 1928 году у отца Василия обнаружилось заболевание туберкулезом, и он был вынужден уехать в Башкирию для лечения кумысом. Во время его отсутствия в Никольском храме служил по его просьбе священник Владимир Амбарцумов.
Вернувшись в Москву, отец Василий в связи со все усиливающимися гонениями стал реже говорить проповеди; милиция запретила ему появляться в доме, где жила его семья, и священник снял угол – чулан в квартире, куда к нему приезжала супруга, стараясь, чтобы и эти визиты остались незамеченными для властей.
Отец Василий был арестован 28 октября 1928 года и заключен в Бутырскую тюрьму в Москве. Его обвинили в том, что он «организовал кружок христианской молодежи, работой которого и руководил, воспитывая молодежь в тенденциозно-антисоветском направлении»[2].
1 ноября следователь допросил священника. Он назвал, что именно интересует следствие, и отец Василий сказал: «О близкой ко мне молодежи могу сказать следующее: пришла ко мне она сама. Все лица, впоследствии бывавшие у меня, были связаны между собой еще школой, где они вместе учились. Вероятно, поэтому они также всей группой и перешли ко мне. У меня в церкви эта молодежь пела в хоре...
Сама молодежь была неактивна в изучении хотя бы церковной истории, поэтому я сам читал им иногда на темы по истории Церкви выдержки из церковных писателей Болотова и Лебедева, читал им некоторые подлинники сочинений церковных писателей (Василия Великого, Григория Богослова и других).
Делал доклад о впечатлениях от моей поездки в Саровскую пустынь, о тех сказаниях, которые связаны с Дивеевым монастырем и Серафимом Саровским...
Были у меня беседы, посвященные юбилеям Первого Вселенского Собора, Григория Богослова и Василия Великого. Собственно, проповедь в церкви была по этим вопросам, а дома молодежи я читал только некоторые документы той эпохи.
Специальных вопросов по поводу существующего социального порядка и по поводу отдельных моментов взаимоотношения Церкви и государства, равно и чисто политических вопросов, мы никогда не обсуждали. Последние, то есть политические вопросы, иногда только, и то вскользь, в обывательском разрезе, трактовались у нас; говорили, например, что жестока политика власти по отношению к детям лишенцев и к лишенцам вообще... В вопросах об арестах церковников я придерживаюсь той точки зрения, что трудно провести грань между церковным и антисоветским и что поэтому со стороны власти возможны перегибы...
Молодежь у меня принимает участие в церковных делах с 1921 года. Всего у меня не больше десяти человек...
Когда у нас затрагивался вопрос об исповедничестве, то есть о возможности примирения верующих с окружающими условиями, то здесь я проводил такую точку зрения: есть пределы (для каждого различные), в которых каждый христианин может примиряться с окружающей его нехристианской действительностью; при нарушении этих пределов он должен уже примириться с возможностью и неприятных для него лично изменений условий его жизни, иначе он не есть христианин. Христианином надо быть не только по имени...»[3]
20 ноября 1929 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило священника к трем годам заключения в концлагере, и он был отправлен на Соловки. Но когда он прибыл в пересыльный лагерный пункт в город Кемь, морская навигация уже закончилась, и отец Василий был оставлен в Кеми. Это было время, когда на всем Соловецком архипелаге, превращенном в концлагеря, свирепствовала эпидемия сыпного тифа. Отец Василий заболел тифом и был помещен в лагерную больницу. В больнице ему сделали укол и внесли инфекцию, что привело к гангрене. Во время болезни священника к нему приехала супруга и, поселившись в Кеми неподалеку от лагеря, каждый день носила ему передачи.
«Хожу утром и вечером вдоль деревянного забора с проволокой наверху и дохожу до лазарета... Вижу верхнюю часть замерзшего окна и посылаю привет и молюсь. В три часа делаю передачу... получаю записку, написанную слабым почерком. Вот и все! Ночь проходит в тоске и мучительных снах. Каждый раз, как отворяется дверь нашей квартиры, я смотрю, не пришли ли сказать роковую весть. Его остригли, изменился он сильно и исхудал, говорят, перевязки мучительны и изнуряют его...»
Незадолго перед кончиной отец Василий сподобился принятия Святых Христовых Таин. Последние его слова были: «Господи, спаси благочестивыя и услыши ны». Священник Василий Надеждин скончался в лагерной больнице 19 февраля 1930 года. Начальник лагеря разрешил жене священника помолиться ночью рядом с телом почившего мужа и похоронить его на кладбище в Кеми.
24 декабря 1929 года, еще до болезни, отец Василий отправил жене последнее письмо, которое явилось своеобразным прощанием с близкими: «Сегодня, в день Ангела моего старшего сынка... мне пришла мысль грустная, но, кажется мне, правильная, что я должен написать прощальное письмо на случай моей смерти... Ибо если я заболею тифом, то писать уже не смогу, никого из близких не увижу и не услышу, не смогу ничего передать им, кроме этого письма, если оно будет написано заранее и... если Господь устроит так, что оно дойдет до моих близких... Это письмо должно заменить меня, прощание со мною, участие в моих похоронах, которые произойдут здесь без участия моих близких, без их молитвы и слез... Первое слово к тебе, моя дорогая, любимая, единственная... Прежде всего, благословляю тебя за твою любовь, за твою дружбу, за твою преданность мне... Да будет воля Божия! Мы дождемся радостного свидания в светлом Царстве любви и радости, где уже никто не сможет разлучить нас, – и ты расскажешь мне о том, как прожила ты жизнь без меня, как ты сумела по‑христиански воспитать наших детей, как ты сумела внушить им ужас и отвращение к мрачному безбожному мировоззрению и запечатлеть в их сердцах светлый образ Христа...»[4]
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 154-161

 Примечания

[1]Каледа-Амбарцумова Л. Соломенная Сторожка: (О храме Святителя Николая и его последних настоятелях). // Московский журнал. 1992. № 10. С. 57-59.
[2]ЦА ФСБ России. Д. Р-41202, л. 9.
[3]Там же. Л. 5, 8.
[4]Житие священномученика Василия Московского. ПСТБИ. М., 2001.
Суббота, 18 Февраль 2017 09:14

18 февраля. Мученик Михаил Амелюшкин

Автор
Мученик Михаил родился 24 сентября 1893 года в деревне Починки Богородского уезда* Московской губернии в семье крестьянина Спиридона Амелюшкина. Окончив сельскую школу, он занимался крестьянским хозяйством. Во время Первой мировой войны Михаил Спиридонович был призван в армию и служил до 1917 года рядовым. В течение многих лет он был регентом в храме Рождества Христова в селе Ямкино Богородского уезда, а с середины 1937 года стал служить в этой церкви псаломщиком.
26 ноября 1937 года Михаил Спиридонович был арестован вместе со служившими в храме священниками и заключен в тюрьму в городе Богородске, переименованном к тому времени в Ногинск.
Дежурные свидетели показали, что в конце апреля 1937 года «Амелюшкин в целях срыва проведения первомайской демонстрации среди населения говорил: “Вы, колхозники, приходите в церковь на пасхальное богослужение, а на демонстрацию не ходите, – пусть коммунисты одни ходят с красными флагами...”»[1]. На этот день он созвал всех известных ему певчих, чтобы богослужение совершалось самым торжественным образом.
На следующий день после ареста следователь допросил псаломщика.
– Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Признаете себя в этом виновным? – спросил следователь.
– Контрреволюционной деятельности я не вел, – ответил Михаил Спиридонович.
Задав еще несколько подобных вопросов и получив на них отрицательные ответы, следователь прекратил допрос. На этом следствие было закончено. 1 декабря 1937 года тройка НКВД приговорила псаломщика Михаила к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Псаломщик Михаил Спиридонович Амелюшкин скончался в заключении 18 февраля 1942 года и был погребен в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 152-153

Примечания

* Ныне Ногинского района Московской области.


[1] ГАРФ. Ф. 10035, д. 20815, л. 9 об.
 
Священномученик Мефодий родился 30 июля 1868 года в селе Вятском Сарапульского уезда Вятской губернии в семье псаломщика Платона Красноперова и в крещении был наречен Михаилом. Семья жила очень скудно в материальном отношении, и Михаил с детства узнал бедность и связанные с нею лишения. Но одновременно с этим он познал и великую силу веры; здесь его первым наставником стал отец, учивший сына во всем полагаться на волю Божию, познавать близость к человеку Бога, учивший видеть, что в мире ничего не совершается без Его благого Промысла, пусть и не сразу людьми понимаемого. Михаил окончил Сарапульское духовное училище и Вятскую Духовную семинарию и в 1890 году был определен на должность надзирателя Сарапульского духовного училища.
22 октября 1891 года епископ Сарапульский Афанасий (Пархомович) рукоположил Михаила во священника к Тихвино-Богородицкой церкви в селе Паздеры Сарапульского уезда. 19 февраля 1896 года он был назначен сверхштатным священником к Вознесенскому собору в Сарапуле и заведующим и законоучителем Никольской церковноприходской школы. Во время своего служения священником отец Михаил овдовел и принял решение целиком отдать себя на служение Церкви, а для этого он прежде всего счел необходимым завершить духовное образование.
В 1898 году отец Михаил поступил в Казанскую Духовную академию. В это время ректором академии был епископ Антоний (Храповицкий); общение с этим выдающимся архипастырем, беседы его о монашестве склонили отца Михаила к решению принять иноческий постриг. 11 февраля 1900 года, когда иерей Михаил учился на третьем курсе академии, епископ Антоний постриг его в мантию и нарек ему имя Мефодий, назначив благочинным учащегося в академии духовенства. В 1902 году иеромонах Мефодий окончил Казанскую Духовную академию со степенью кандидата богословия. Тема его кандидатской работы была «Пастырь Церкви по учению святого апостола Павла»[1].
16 августа 1902 года иеромонах Мефодий был назначен помощником смотрителя Уфимского духовного училища, а через год – инспектором Александровской миссионерской семинарии в городе Ардоне в Осетии и членом Ардонского отделения Епархиального училищного совета. В 1904 году иеромонах Мефодий был награжден наперсным крестом, а в 1905 году назначен исправляющим обязанности ректора семинарии. 20 ноября 1906 года отец Мефодий был назначен ректором Уфимской Духовной семинарии и возведен в сан архимандрита. В 1907 году архимандрит Мефодий был избран постоянным членом Уфимского епархиального комитета православного миссионерского общества, в 1908 году назначен редактором неофициальной части «Уфимских епархиальных новостей» и в том же году – старшим членом Просветительского отдела уфимского епархиального Братства Воскресения Христова со званием помощника председателя Братства[2].
Будучи активным делателем виноградника Христова, духовным воспитателем юношества – учащихся семинарии, пастырем и проповедником, отец Мефодий старался по возможности оградить паству от хищных волков, которые все смелее действовали в распутной атмосфере начала ХХ столетия.
Начиная 1908-1909 учебный год, отец Мефодий обратился к семинаристам с напутственным словом. «Печальная и тяжелая для впечатления картина представляется нам, братья и юноши, если мы остановим внимание свое на современном состоянии виноградника Божия, – сказал он. – То, что совершается в последние времена в мире и нашем православном Отечестве, ясно говорит, что делатели виноградника Божия начинают уподобляться богоборным иудеям: отвергают слова посланников Божиих и избранников, сосудов благодати Божией, оскорбляют их и “поносят… и рекут всяк зол глагол” на них, начинают вторично распинать Сына Божия, отвергая Его святое Евангелие, попирая Его заповеди и отрицая в корне самое дело христианства.
Масонство вместе с сектантством – эта страшная боговраждебная сила – быстро распространяется в мире христианском; в массе печатных изданий своих оно откровенно и цинично обещает в недалеком будущем “развеять по ветру пепел современного христианства” и отпраздновать над ним печальную тризну. С не меньшим успехом воинствует против Церкви Христовой религиозный рационализм и материализм. Вместо Евангелия Христова, начинают зачитываться сочинением богохульника Ренана или “Капиталом” Маркса. С фанатизмом и уверенностью проповедуют наступление “небесного-духовного царства вечной жизни” на земле. Многие совращаются в еврейство, в магометанство и даже язычество, тысячи душ, уклоняясь от православия, остаются без всякой религии. Отбросивши Евангелие Христово как книгу несбыточных идеалов, современные, именуемые христианами, учители стараются в практической жизни уничтожить влияние Евангелия, снять с человека всякую нравственную ответственность за его личное жизнеповедение. По современной антихристианской морали, всякий поступок, даже и самого кровожадного хищника – человека, может быть подведен под нравственный. Одним словом, враждебное Христовой Православной Церкви знамя антихристианского настроения человечества высоко развевается, и под стяг его стекаются все новые и новые полчища взрослых, юношей-подростков, почти детей. Приходится с печалью и глубокою скорбью убеждаться, что противление Хозяину виноградника растет, гордое своеволие, желание свергнуть благое иго Христово, самочиние, враждебное настроение усиливаются...»[3]
«Но вы знаете, что “миродержитель тьмы”, “бог века сего” и ныне ослепляет умы и сердца многих “сынов противления”, содержащих истину в неправде; сатана, связанный на тысящу лет, не видите ли, как ныне развязывается в своей мрачной деятельности? Не замечаете ли, как ад и преисподняя тенью своего мрака усиливаются закрыть свет Христовой истины и веры в роде человеческом? Антихристианские начала жизни под благовидными и обманчивыми именами нововерия, богоискательства, социализма, коммунизма и тому подобного – стремятся затенить и исказить до неузнаваемости чистые христианские идеалы, свет евангельской Христовой истины, Того, Кто просвещает мир и “всякого человека, грядущего в мир”. “Блюдите, юноши, како опасно ходите”. Время наше “опасное”, “дни лукавые”. Много ныне надо мудрости, и именно мудрости небесной, а не земной. Ныне особенно требуются люди, твердые духом, глубоко верующие в Бога и преданные сыны Церкви Христовой, убежденные проповедники и исповедники христианства»[4].
Желая, чтобы семинария по уровню образования и по количеству преподаваемых предметов стояла на высоком уровне, ректор делал все возможное, чтобы это осуществить, на что часто не хватало средств, и в январе 1909 года он обратился к съезду духовенства с просьбой, чтобы оно обеспечило вознаграждение некоторых учителей за преподавание дополнительных предметов[5].
Как одному из известнейших и одаренных проповедников Уфимской епархии, архимандриту Мефодию часто поручали говорить проповеди в уфимском кафедральном соборе.
22 марта 1909 года в слове в Неделю Ваий архимандрит Мефодий сказал: «Скорбит Господь, Учитель наш, о том, что мы, христиане, в своем большинстве, может быть, относимся совершенно безучастно к поруганию веры Христовой, не проявляем тревожного чувства и братской участливости к ближним и со спокойною совестью взираем на попрание ими иногда самых коренных основ веры и нравственности. Поразительная религиозная и нравственная “теплохладность” всюду! Возьмите семейную жизнь. Добрые традиции старины и уставы святой Церкви, освященные вековой практикой, молодежью ныне пренебрегаются как анахронизм. Вольномыслие религиозно-нравственное и своеволие, украшенное духом модных учений, – кумир современной молодежи! Старшие – люди опыта и жизни – стараются не замечать развивающегося зла или предпочитают постыдный мир доброй ссоре, постепенно сами привыкают так же равнодушно относиться к делам веры и смотреть на нее глазами молодежи. Безразличие, равнодушие в деле веры Христовой и религии – это общая болезнь нашего века. Духовное самочувствие в нас умерло, религиозное чувство притупилось, у нас не стало заметно духовного восторга, энтузиазма, религиозного подъема, мы хуже в этом случае оказываемся даже древнего Израиля, одушевленно, с ваиями в руках приветствовавшего Господа Христа. Мирясь с окружающим нас злом, мы воображаем, что исполняем закон Христа; не вступая в борьбу со злом, в силу неправильно понимаемой нами свободы совести, мы так свыкаемся с ним, что начинаем считать его нормальным явлением и становимся равнодушными к доброму. Излишние заботы об удобствах жизни, усердное служение миру и плоти совершенно подавляют ум и сердце и всякие религиозные интересы духовной жизни. В общественной жизни, в отношениях друг к другу мы проявляем часто какую-то сверхгуманность: великодушны к низости, снисходительны к разврату, готовы замолчать неверие и иногда богохульство, считаем преступным затрагивать покойную совесть ближнего; подвижников за истину и благочестие награждаем презрением, святую ревность их называем фанатизмом, психопатией. Вот почему ныне нечестие и безверие уже не прячутся от взоров людских, а открыто заявляют себя в жизни и литературе. Как не плакать об этом Господу нашему, как не скорбеть о слепоте духовной, о том, что мы, как и древний Израиль, не хотим уразуметь того, что служит к нашему вечному спасению, отказываемся понять “день свой”, то есть время земной жизни, предназначенной Господом для нашего духовно-нравственного совершенствования, сами идем беспечно к вечной погибели»[6].
30 апреля 1909 года Уфимская епархия отмечала 50-летие со дня смерти писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. В этот день состоялась закладка Аксаковского народного дома в Уфе, и отец Мефодий сказал слово об этом русском писателе, особо отметив, что важна не только любовь к окружающему миру, природе, но и к живым людям: «Развивающееся чувство любви к природе не закрыло, однако, от мальчика и живых людей. Дитя Аксаков понял, что природа без человека, орошающего потом своим лицо земли, не полна; она всегда была для писателя одно с тем, для кого Богом назначена. Полюбивши простую сельскую природу, мальчик научился любить простых русских добрых людей, привык ценить их полезный и святой, тяжелый труд. Наблюдая тяжелый крестьянский труд, мальчик с детства воспитал в себе сострадание к людям, снисхождение, гуманность. “Мне стало совестно, стыдно, – пишет он, – когда я сравнил себя с крестьянскими мальчиками, трудившимися от восхода и до заката солнца”.
Дальнейшее образование, чтение добрых и полезных книг под руководством матери и доброй школы открыли юноше новый мир, осмыслили явления природы и жизни людей. Мальчик и юноша Аксаков полюбил до конца жизни все родное, русское, русскую природу, сельский труд, русский быт, родной уклад жизни – полюбил свое Отечество, свою дорогую Родину.
Чтобы выразить свое внимание великому нашему писателю, человеку, чтобы порадовать его бессмертный дух и самим взять спасительный урок христианской жизни, постараемся, братья, обратить серьезное внимание на воспитание и совершенствование лучших, фундаментальных в жизни человека возрастов детства и юности. Отцы и матери, воспитатели, наставники и учители, пастыри, все, кто заботится о развитии в детях и юношах, подрастающем поколении, веры в Бога, преданности высшей воле Его Провидения, чувства христианской любви, братолюбия, гуманности, любви к родине, к царю, как отцу отечества, Христовой Церкви, как спасительному кораблю в бурном житейском море, – спасайте детство и юность, ищите и давайте им здоровую духовную пищу!»[7]
В начале ХХ столетия шло активное обсуждение вопросов просвещения крестьян. Псевдообразованное и мнимопросвещенное общество дворян и разночинцев спешило и весь народ русский приобщить к такому образованию, где за свет выдавалась тьма идолопоклонства перед человеческим разумом, а за образование – свод беспорядочных и непроверенных сведений.
5 октября 1909 года, обращаясь со словом к собравшимся на богослужение в уфимском кафедральном соборе, архимандрит Мефодий сказал: «Многие ныне много говорят и пишут о просвещении, образовании, воспитании, всеобщем обучении, о распространении научных знаний среди народных масс. “Побольше света, побольше знания, в знании – сила, в образовании – свобода!” Такие восклицания вместе с другими громкими словами: прогресс, культура, цивилизация – можно слышать и в устных беседах и читать на страницах печати...
Есть солнце мира физического, освещающее и согревающее нашу землю и обитателей ее. Есть и Солнце мира духовного, нравственного, освещающее наш духовный, внутренний мир лучами божественного света и согревающее благодатию души разумных творений. “Бог, повелевший некогда”, по слову апостола, в начале мира, “из тьмы свету воссияти, озарил и наши сердца”, то есть наш внутренний мир (2 Кор. 4, 6). Явилось в мир Солнце Правды – Христос – “образ Бога невидимого”, из недр Самого Отца (Кол. 1, 15; Евр. 1, 3).
Итак, вот тот свет, который необходим для всякого разумно-свободного существа. Вот тот свет, без которого разумная тварь, все мы, люди, – жить не можем истинною духовною жизнью, не в силах осуществить на земле свое человеческое назначение.
Без этого света никто из людей не достигнет величия, счастья и благополучия. Без этого света Христова мы не можем быть ни истинно просвещенными, ни истинно интеллигентными, ни истинно свободными. Вне христианства нет истинных героев добра, нет высших подвигов добродетелей, нет истинного прогресса в смысле стремления к высшему совершенству и богоподобию в личной жизни и в смысле устроения Царствия Божия в общественной и государственной жизни народов земли. Те, кои не будут озаряться и согреваться этим светом, не могут быть истинными братьями и мечтать о всеобщем равенстве людей. Истинная любовь, связующая воедино людей, согревающая жестокие сердца, сила, которая двигает жизнь мира к совершенству, явилась во всей полноте в мире только через Христа, в христианстве...
Всем ревнующим ныне о просвещении нашего народа русского, стремящимся скорее ввести всеобщее обучение и распространить среди народных масс научные знания, следует твердо помнить, что одно образование, одни знания без воспитания в народе веры в Бога, страха Божия, без укрепления в нем идеалов святой жизни, жизни “по-Божьи”, не могут сделать народ наш сильным, истинно просвещенным, счастливым и довольным. Русь Святая. Это говорит о том, что русский народ с самой колыбели жизни своей ставил первым идеалом достижение святости жизни и особенно чтил, благоговел пред теми, кто жил свято, “по-Божьи”. По этому идеалу строилась жизнь личная, семейная, общественная и государственная. С точки зрения этого идеала ценилось и просвещение, грамотность, образование. Созидавшие и строившие наше Отечество твердо помнили, что “свет Христов просвещает всех”, что “во свете Христа” мы можем узреть свет жизни, смысл и цель и разум жизни народов мира и каждого из нас в частности»[8].
В 1909 году в Уфе активно действовал пастырско-проповеднический кружок, задачей которого было нести свет Христова учения за пределы храмов. Одним из активных деятелей кружка стал архимандрит Мефодий. По его инициативе с 1 декабря 1909 года было положено начало регулярных бесед в городском ночлежном доме, в которых он принял самое деятельное участие, посещая ночлежные дома вместе с учениками семинарии, совершая здесь молебны, всенощные, раздавая грамотным книги и брошюры религиозно-нравственного содержания, многое поясняя и объясняя из христианского вероучения. В одном из сообщений об отслуженной в ночлежном доме архимандритом Мефодием всенощной на праздник Рождества Христова «Уфимские епархиальные ведомости» писали: «С великой радостью и благоговейным умилением молились ночлежники, подходили и целовали икону Рождества Христова. Впервые комнаты обитателей ночлежки огласились радостными, торжественными песнопениями великого христианского праздника. Можно надеяться, что с Божией помощью “Свет Разума” – Христос воссияет и в этих огрубевших, покрытых корою невежества и тьмы духовной, в сущности добрых, детски доверчивых русских сердцах “бывших людей”»[9].
Казалось бы, воспитательные учреждения, и особенно те, которые имели религиозный характер, выпускники которых становились со временем воспитателями и учителями народа, трудящимися для народа и на деньги народа, не должны были испытывать материальной нужды, – в действительности же дело обстояло наоборот. Причиной тому была заведенная первым революционером и борцом с Православной Церковью императором Петром I государственная машина по уничтожению православия в России, которая действовала на протяжении двух столетий и привела в конце концов к крушению и самой абсолютистской монархии.
13 ноября 1911 года в Уфе было открыто Попечительство о бедных воспитанниках семинарии, и архимандрит Мефодий обратился за помощью ко всем бывшим воспитанникам семинарии, а также «ко всем священно- и церковнослужителям Уфимской епархии, к учащим школ и всем, сочувствующим высшему рассаднику духовного просвещения в епархии, воспитывающему юношей “в надежду священства”. И малая лепта на доброе дело благотворения бедным юношам будет принята с благодарностью»[10].
Отец Мефодий хорошо понимал, в каком мире придется жить его воспитанникам, и по окончании курса в 1911 году он обратился к ним «с последним прощальным словом, в котором просил своих питомцев свято хранить заветы духовной школы, готовившей их в течение шести лет “в надежду священства”:
“Мужайтесь, братцы, вступая в мир, крепко верьте, что в борьбе возможна победа, ибо с вами всегда будет Господь. Он не оставит вас в жизненной борьбе, если вы будете ставить целью жизни – “искание Царства Божия и правды его”...
Это последний завет, который дает вам наша духовная школа; если вы будете верными этому и другим христианским заветам нашей школы, то доставите нам, вашим воспитателям и наставникам, величайшую радость и утешение»[11].
Архимандрит Мефодий был активным деятелем Уфимского епархиального комитета Православного миссионерского Общества и во время отсутствия епархиального архиерея возглавлял все заседания комитета. В 1911 году он был послан с миссионерскими целями в село Табынск Стерлитамакского уезда на праздник Табынской иконы Божией Матери. В своем отчете о поездке архимандрит Мефодий писал: «После богослужения начали записываться в Общество трезвости; в продолжение трех дней очень много было роздано народу листков и брошюр религиозно-нравственного и противопьянственного содержания»[12].
26 января 1913 года в Омской епархии с миссионерской целью была учреждена вторая викарная епископская кафедра. Второму викарию вверялись дела по управлению внутренней миссией, руководство всеми деятелями противосектантской и противораскольнической миссии. Второй викарий должен был председательствовать в Общеепархиальном и в Епархиальном училищном советах. На место второго викария был назначен архимандрит Мефодий.
3 февраля состоялось прощание учащихся и корпорации преподавателей со своим ректором, за шесть лет общения с ним искренне полюбивших его. Произнесенное в тот день от лица преподавателей слово вполне рисует нравственный облик архимандрита Мефодия.
«В основу своих отношений к нам – вашим сослуживцам, – говорилось в этом слове, – вы всегда полагали искреннюю сердечность, полное доверие и простоту. Мы всегда видели в вас лишь старейшего между равными. Вам совершенно чуждо было то начальственное отношение, которое часто разделяет начальника и подчиненных какой-то незримой стеной, о которую разбиваются все добрые начинания как с той, так и с другой стороны. Вы были образцом мягкости и деликатности в отношениях ко всем окружающим. Вам смело было можно высказывать свои мысли, вы спокойно выслушивали возражения. И все вопросы учебно-педагогического характера решались у нас мирно, учебная жизнь текла правильно.
Корпорация семинарии за время вашего управления представляла из себя тесный, сплоченный общим делом, товарищеский союз, в котором не было ни зависти, ни ссор, ни мелких дрязг, всегда сильно отражающихся на всякой деятельности, а тем более учебно-воспитательной. Во всеуслышание, с заслуженным достоинством можно сказать, что каждый из нас исполнял свой долг в полном смысле “за совесть”, а не за страх.
Знаем мы, вам... за истекшие шесть лет приходилось переживать и трудные минуты, когда нужно было много сдержанности, хладнокровия, чисто евангельского смирения, но причины этого были, так сказать, вне нашей досягаемости и мало зависели от распорядка нашей внутренней жизни. Разумею тяжелый год, когда в стенах семинарии свирепствовала дифтеритная эпидемия, когда вся тяжесть бед и напастей вынесена была по преимуществу на ваших плечах.
Ваши отношения к учащимся неизменно были проникнуты чисто отеческой любовью к ним, сочувствием всем добрым порывам, свойственным молодости...
Желая лучше подготовить учащихся к разносторонней деятельности приходского пастыря, вы располагали их к участию в народных чтениях, проповеданию слова Божия. Давали им в этом личный пример, вели несколько лет подряд религиозно-нравственные беседы среди так называемых бывших людей, нимало не гнушаясь входить для этого даже в ночлежный дом.
Вашему доброму, отзывчивому сердцу, сердцу человека, испытавшему в своем детстве большие лишения и бедность, были близки и материальные нужды воспитанников. Памятником ваших забот в этом направлении остается созданное вами Попечительство о бедных воспитанниках, столь необходимое при увеличивающемся количестве нуждающихся учеников.
Эстетические запросы нашего юношества тоже всегда находили в вас самый живой отклик, об этом могут свидетельствовать наши юные певцы, музыканты и художники.
Вашей инициативой было открыто при семинарии обучение ручному труду, столь необходимому в жизни человека, в особенности в сельской обстановке»[13].
Отец Мефодий, обращаясь к учащимся семинарии, сказал: «Мои отношения к вам были более отеческие, чем начальнические. В основу своих отношений к вам я ставил полное доверие отца к детям, любовь и снисходительность, не переходящую пределов дозволенного. Для меня вы были все одинаково дороги: и добрые, и порочные, усердные и ленивые. О всех болел я душой и молился, чтобы Господь сохранил вас от соблазнов и искушений зла. Мне хотелось, я стремился к тому, чтобы между вами и воспитателями и наставниками установились самые искренние, правдивые отношения. Я всегда просил вас быть откровенными, говорить правду. Я был утешен в этом отношении вами. Мне приходилось выслушивать правду от вас иногда и в очень резкой, грубой форме. Но лучше грубая правда, чем льстивая, деликатная ложь.
Бывали, конечно, в нашей семье семинарской и неприятности, недоразумения. Были минуты, когда вы и огорчали меня своими поступками в массе и отдельно, но я снисходительно прощал вам ради общего мира и, помня слова псалмопевца: “от юности моея мнози борют мя страсти”. Юность неуравновешенна, пылка и горяча. Но ни один отец не воспитает детей своих без огорчений и препятствий.
Но велика была и радость моя, когда приходилось слышать, что мои бывшие ученики заявляли себя на разных поприщах общественного служения в качестве пастырей, учителей, учащихся в высших учебных заведениях – деятельными, честными, самоотверженными, благочестивыми...
Наши отношения с вами, дорогие юноши, были близкими, родственными, искренними. Я хотел, чтобы они продолжились и потом, навсегда. Я старался быть отзывчивым к вашим нуждам. Отказать в просьбах ваших было мучительно для меня. Я переживал нравственную пытку, когда отказывал почему-либо. Часто мой отказ был на словах, а не на деле. Я сам видел и знал нужду и сочувствовал беднякам из вас. При Божией помощи и впредь обещаю по силе помогать обращающимся ко мне.
Расставаясь с вами, я хотел бы, чтобы вы исполнили мой дорогой завет. Вы готовитесь быть деятелями, пастырями, руководителями духовной жизни, сеятелями Света Христовой истины. Старайтесь еще здесь, на школьной скамье, вооружиться всеми доспехами духовного оружия для борьбы со злом мира. Укрепляйте в себе веру и приобретайте знания. Знание без веры бесплодно. Но и веры без знания недостаточно для ожесточенной борьбы с хитрыми обольщениями сатаны, особенно в наши “лукавые дни”»[14].
4 февраля 1913 года архимандрит Мефодий должен был выехать в Санкт-Петербург. Несмотря на холод и ненастье, вокзал в Уфе перед приходом поезда весь был полон городским духовенством, преподавателями и воспитанниками семинарии. По всему было видно, что отца Мефодия за эти шесть лет многие искренне полюбили.
8 февраля архимандрит Мефодий был наречен во епископа Акмолинского, второго викария Омской епархии. 10 февраля в Александро-Невской Лавре состоялась хиротония архимандрита Мефодия во епископа Акмолинского. 20 февраля епископ Мефодий прибыл в Омск[15].
5 апреля 1913 года в Омск прибыл назначенный сюда управляющим епархией епископ Андроник (Никольский), и некоторое время два великих пастыря Церкви Христовой трудились вместе, помогая друг другу в трудах и утешаясь друг другом.
Во время встречи епископ Мефодий, обратившись к владыке Андронику, сказал: «Омская церковь сегодня радостно встречает вас как своего Богоданного ей архипастыря. Новая, врученная вам, Владыка наш, паства с глубокою, затаенною надеждою взирает на вас. Она, прежде всего, в вас хочет встретить того же “усердного молитвенника и неусыпного труженика”, каким только что проводили вас благодарные новгородцы. Она хочет видеть вас как ревностного благовестника Евангелия Христова, твердого хранителя отеческих преданий церковных и энергичного, мудрого кормчего. Корабль Омской церкви обуревается, и сильно обуревается сектантской волной. Накатилась эта волна штундо-баптизма и так называемого “евангельского христианства” с юго-запада России и стремится захлестнуть мутными брызгами своими коренных православных аборигенов Сибири. Встрепенулись пастыри Омской церкви и на общем собрании прошлого года решили выступить на борьбу с усиливающимся врагом православия, преднаметив сеть миссионерских округов, и высказали пожелания дать надлежащую организацию приходской миссии, ассигновав на миссию средства...
На вашу долю, Владыка святый, выпадает серьезная и весьма нелегкая задача организовать или, лучше сказать, мобилизовать все силы, целую армию ратников духовного ополчения для отражения натиска врага. А враг не дремлет. За последнее время он становится очень смелым, дерзким, нагло издевается над православием и нередко злоупотребляет вероисповедным законом о свободе. В своих рядах враг насчитывает уже до пятидесяти проповедников – апостолов баптизма. А нам приходится со скорбью считать число отпадших от православия в баптизм. В прошлом году таковых было до тысячи душ. И ныне за эти три месяца с болью в сердце пришлось констатировать факты отпадения и провожать за ограду Церкви упорно убегающих от нее чад. Из разных уголков обширнейшей нашей епархии с громаднейшей территорией, входящей в состав двух областей – Акмолинской и Семипалатинской, губерний – Томской и Тобольской, идут слезные просьбы православных верующих людей: “Дайте нам батюшку, службы Божией у нас нет, многие взрослые умирают без покаяния и младенцы без крещения. А сектанты, пользуясь этим, зазывают нас усердно к себе в молитвенные собрания и похищают православные души в дебри свои”.
Услышите вы, Владыка, эти настойчивые просьбы духовно голодающих, и содрогнется ваше архипастырское любящее сердце. Огонь святой ревности о православной вере Христовой, дух апостольства, горевший в вас на месте прежнего вашего служения на ниве Христовой, возгорится с большею силою, вспыхнет ярким пламенем и здесь, во вверенной вашему архипастырскому попечению и управлению Омской епархии. Зная ваш просвещенный и умудренный опытом жизни ум, горячее, самоотверженно любящее сердце и твердую, решительную волю, мы, сотрудники вашей паствы, веруем и светло уповаем, что вы поведете корабль Омской церкви умелою рукою и зорким оком к тихой пристани Царствия Христова...
Вам здесь придется трудиться почти на невозделанной почве, строить не “на чужом, можно сказать, основании”. Здесь еще нет веками определившихся традиций, как в коренных русских епархиях. В утешение смею вам, Владыка, сказать, что для вашей кипучей энергии, мудрого, просвещенного ума и любящего сердца почва достается благодарная. Народ – коренные аборигены Сибири – добрый, с остатками древнего благочестивого русского уклада жизни. Менее благодарной почвой, может быть, явятся переселенцы, кои стремительной волной текут сюда с юго-запада России и несут с собой часто семена сектантства и другие тени Запада. Духовенство, большей частью пришлое из других епархий, ждет твердого голоса своего архипастыря. О городском духовенстве могу сказать, что оно миролюбивое и трудящееся. В пастырях города Омска, в ближайших ваших сотрудниках, вы найдете, Владыка, усердных служителей, послушных и с готовностью идущих на всякие благие начинания своего архипастыря»[16].
Епископ Андроник сразу по приезде отправился в путешествие по приходам епархии, а епископу Мефодию предложил совершить поездку в село Чернолучье для совершения там торжественных богослужений в день празднования памяти мученицы Параскевы, когда там собирается множество паломников, иногда из самых отдаленных мест Омской епархии.
Один из пастырей-миссионеров, бывших с владыкой Мефодием, так описал это событие: «Поездке решено было придать миссионерский характер в широком смысле с целью возможно более сильного воздействия на религиозную настроенность собравшегося православного народа, обуреваемого сектантской пропагандой, а также и всякими пороками. Для этого владыка пригласил с собой особых проповедников, а именно: инспектора классов Омского епархиального училища священника Илью Фокина – по миссионерским вопросам, и священника Омской вокзальной церкви Иоанна Попова – по трезвенным вопросам. Для раздачи народу было взято до семи тысяч брошюр миссионерского, противоалкогольного и вообще религиозно-нравственного содержания; для руководства общенародным пением выезжал в село отец А. Алексеев, для специальных песнопений был взят особый хор певчих.
В 6 часов вечера началось всенощное бдение. Владыка и духовенство стали на высоком помосте, и служба была видима для народа. Неспешно и торжественно совершалось богослужение. Некоторые песнопения исполнялись всем народом... отец Илья Фокин обратился к народу с проповедью-речью на тему почитания святых, о премудрой и всехвальной мученице Параскеве как образце веры и стойкости в борьбе за христианскую истину, о подражании ей в подвиге исповедания веры, об уклонении от непризванных лжеучителей сектантов, ненавидящих святыню Церкви, отторгающих людей Божиих от правды Христовой. После речи проповедника началось торжественное всенародное прославление имени Божия (“Хвалите имя Господне”) и подвига святой мученицы. Елеопомазание, по причине множества народа, совершалось в трех пунктах, при чем подходившим православным людям раздавались священниками листки религиозно-нравственного, противосектантского и противоалкогольного содержания. Этих листков было роздано до семи тысяч. Долго продолжалось елеопомазание, вплоть до окончания первого часа. Канон “Отверзу уста моя” пел весь народ. Перед отпустом первого часа второй проповедник (священник Иоанн Попов) обратился к народу со словом. Его слово было посвящено выяснению вопроса о вреде для народа пьянства, употребления спиртных напитков.
В 10 часов вечера кончилось церковное торжество и народ медленно стал расходиться по селу, обмениваясь впечатлениями от светлого торжества, ото всей дотоле небывалой обстановки богослужения, совершенного архипастырем с сонмом священнослужителей под открытым небом, сопровождавшегося живым словом проповеди, призывами к вере и верности, трезвости и чистоте жизни, общим воодушевленным пением, горячей всенародной, единомышленной молитвой. Наутро ранняя литургия была совершена в 6 часов, так как было несколько сот причастников. Поздняя литургия началась в 9 часов... Облачившись, владыка обратился к народу со словом поучения и увещания хранить святые заветы веры православной, не ходить вослед сектантских суесловов, подражать вере святых Божиих, за что Божие благословение всегда пребудет с верными и верующими. Отрадно было слышать это задушевное, простое и искреннее слово архипастыря к народу, многими тысячами окружавшему место богослужения, благоговейно слушавшему слова молитвы и поучения. Ярко светило солнышко, радостно звонили колокола, плавно поднимался к чистому небу, вместе с народной молитвой, дым кадильный, блестели хоругви, кресты и иконы. Безграничное море народное ширилось в разные стороны. То была святая, крестоносная и богоносная Русь, смиренная сердцем, кроткая духом, крепкая верой. В середине ее, окруженная сонмом служителей Церкви святой, возвышалась святая икона премудрой и всехвальной Параскевы, в деснице своей крепко, высоко и торжественно держащей святой крест Господень. И невольно поднимался дух от созерцания этой чисто русской картины, думалось и верилось, что ведомая, вдохновляемая и научаемая святыми Божьими Русь наша не отступит в своих главных массах от веры отцов, пройдет мимо козней лжеучителей, верная Богу, любящая свою Церковь, свое великое исповедание!..
После торжественного молебствия, во время которого было совершено освящение воды, священник обратился к народу со словом против погибельного пьянства, указывая на его тлетворные последствия, призывая народ трезвенно и чисто провести святой праздник и записаться в число ратников трезвенного движения. Энергичные призывы дать обет трезвости имели следствием то, что около ста человек немедленно записались в общество трезвости, а многие обещали свое намерение осуществить по приезде в свои приходы»[17].
Епископ Андроник исхлопотал перед Святейшим Синодом разрешение на проведение в Омске миссионерских курсов. Первые курсы в Омске были проведены с 1 по 17 июля 1913 года. Заведовать ими был приглашен синодальный миссионер протоиерей Иоанн Восторгов, который блестяще справился со своей задачей. В занятиях приняли участие более двухсот тридцати пяти церковно- и священнослужителей, это было самое крупное явление подобного рода в Западной Сибири за последние годы. Занятия курсов каждый день посещали епископы Андроник и Мефодий[18].
За первое десятилетие ХХ века в России широко распространился порок винопития. За шесть с половиной лет с 1906-го по 1913 год не столь уж и многочисленное тогда население Тобольской, Томской, Иркутской, Енисейской, Акмолинской, Семипалатинской и Якутской областей потратило на водку триста восемьдесят семь с половиной миллионов рублей. Распространяющийся среди русского народа порок пьянства принимал все более угрожающие размеры, за этим уже была видна перспектива катастрофы общенациональной. Пьянство предвозвещало обнищание, упадок нравов, неспособность не только к духовной жизни, но и к нравственной, упадок морали, разрушение семьи, а вместе с разрушением семьи и разрушение государства. Епископ Андроник видел, какая, во всей своей зловещей силе и дьявольской беспощадности, нависла над его паствой угроза, и в 1913 году в Омской епархии было положено начало общеепархиальной борьбы с пьянством, которая, по мысли владыки, должна была вырасти в общенародное движение, чтобы сам народ потребовал закрытия кабаков и пивных лавок.
21 июля 1913 года в Омске было учреждено Епархиальное Братство трезвости, председателем которого стал епископ Мефодий. С этого времени во все свои миссионерские поездки по приходам епархии он брал с собой не только священника-миссионера для объяснения сектантских заблуждений, но и священника-миссионера, который звал бы паству к трезвеннической жизни. Приехав в село Боровское Ишимского уезда, где хранился чудотворный список с Абалацкой иконы Божией Матери, владыка напомнил, какие бывают печальные последствия, когда мы лишаемся защиты и покрова Царицы Небесной, когда поступаем по пословице: «что имеем – не храним, потерявши – плачем». Обращаясь к пастве, он показал, каким стал быт современной деревни с ее непробудным пьянством, с разнузданностью нравов, хулиганством и другими пороками. Для успешной борьбы с таким распространившимся пороком, как пьянство, владыка предложил слушателям образовать у себя в приходе Общество трезвости[19].
С самого своего приезда в Омск владыка Андроник использовал любую возможность для проповеди, для просвещения паствы, для миссионерских поездок. Случался ли в каком селе большой праздник, на который традиционно стекалось множество народа, собирался ли народ в какой-либо день к особо чтимой иконе, или тщанием благотворителей приобреталась какая-либо святыня, епископ Андроник ехал в это место к народу или посылал туда епископа Мефодия.
В апреле 1914 года для Марие-Магдалинской церкви в Петропавловске была прислана с Афона Иверская икона Божией Матери со множеством частиц святых мощей и частицей Животворящего Креста Господня.
Епархиальный наблюдатель так описал эти события: «Владыка, ежедневно всю пасхальную неделю служивший утром и вечером по церквам города Омска, предложил преосвященному Мефодию побывать в Петропавловске, устроить архиерейское богослужение с совершением крестных ходов, с усиленным проповеданием слова Божия, с общенародным пением, с раздачей духовных листков.
Кроме участия в торжестве, его Преосвященство намерен был устроить миссионерскую беседу, для чего был приглашен миссионер-священник отец Пантелеимон Папшев, который и сопровождал его Преосвященство.
По окончании литургии вокруг храма был совершен крестный ход во главе с владыкой. Во время крестного хода служили молебен, владыка осенял святой иконой Царицы Небесной и читал святое Евангелие.
После крестного хода его Преосвященство обратился к молящимся со словом, в котором, с присущим владыке добросердечием и любовью, выразил радость по поводу посещения в первый раз железнодорожного храма, поздравил с праздником светлого Христова Воскресения, говорил о сектантстве, о пороке пьянства, против которого теперь борется вся Русь православная, и пожелал жить всем по заповедям Спасителя.
С благословения его Преосвященства, преосвященнейшего Андроника, епископа Омского и Павлодарского, в присутствии его Преосвященства, преосвященнейшего Мефодия, епископа Акмолинского, в 5 часов вечера состоялась беседа отца Пантелеимона Папшева с представителем баптизма в Сибири – известным руководителем баптистов Г.И. Мазаевым.
Беседа привлекла огромное количество слушателей, как православных, так и баптистов: здание школы (три классных комнаты) не могло вместить всех слушателей.
После троекратного пения тропаря “Христос воскресе” его Преосвященство обратился с речью, в которой указал, что цель беседы не словопрения, не желание победить в ловкости на словах, а высокая – указать и утвердить несомненную истину в вопросе о крещении младенцев и уяснить, где правда: на стороне православия или у баптистов.
В конце речи Преосвященный просил обоих собеседников вести беседу мирно, дружелюбно, не переходя на личную почву, а руководясь только одним – истиной.
Несмотря на то, что Г.И. Мазаев известен как весьма сильный собеседник, с Божьей помощью отец миссионер умело опроверг все его доводы, и Г.И. Мазаев, конечно, не оказал никакого влияния на баптистов и не мог подкрепить свои основания убедительностью.
Отец миссионер весьма находчиво доводы Г.И. Мазаева обращал в пользу православия и, так сказать, пользовался их же, баптистов, оружием против них.
Вся беседа носила мирный характер, за что владыка в заключительной речи благодарил обоих собеседников, выразил надежду, что эта беседа не последняя, и пожелал народу внимательно читать и изучать Священное Писание при свете Христовой Церкви.
С глубоким чувством благодарности всем устроителям уходили православные с беседы, и видно было, что и еще бы до глубокой ночи просидели они, слушая отца миссионера. Дай, Боже, чтобы миссионерские беседы имели место чаще и чаще в местах, зараженных тлетворным лжеучением сектантов, но “жатва многа, а делателей мало!”.
Что делать? Будем ждать более лучших условий, а пока окормляться и тем, что имеем»[20].
12 мая 1914 года в Омске при архиерейском доме открылись псаломщические курсы, на которые было принято для обучения пятнадцать человек. Открывая курсы, владыка Мефодий «обратился к курсистам со словом, в котором указал им, насколько ответственно служение в Церкви Божией чтеца, или певца, или псаломщика. Хотя это и низшая степень в Церкви Божией, но и на ней можно принести громадную пользу верующим членам Христовой Церкви, собирающимся для молитвы в храмах Божиих. Если псаломщик разумеет, что читает, осмысленно, с благоговением, раздельно, громко читает, а также и поет церковные песнопения, то он передает молящимся содержание всего от сердца к сердцу, как бы вкладывает в душу молящимся читаемое и поемое. Он тогда не дудка, не свирель только, а и проповедник, миссионер. Так вы и должны смотреть на свое служение, к которому будете готовиться.
Народ православный русский любит пение, и особенно церковное. В последнее время начало повсюду вводиться общенародное пение в церквах и на беседах. В нашей епархии, где много сектантов, тем более необходимо общенародное пение в храмах. Научить народ петь можно посредством школы. Надо научить петь школьников, а потом и взрослых около них. Вот здесь, на курсах, вы и будете учиться умению обучать других пению. Здесь же вы научитесь письмоводству и ознакомитесь с историей и обличением сектантства и будете, таким образом, добрыми помощниками своим священникам приходским»[21].
Благодаря поддержке архиереев и непосредственному их участию в работе Епархиального Братства трезвости, в течение нескольких месяцев число членов Братства в Омске перевалило за четыреста человек. В среде трезвенников зародилось стремление к активной церковно-общественной деятельности, и прежде всего желание немедленного закрытия в городе всех винных и пивных лавок. Братство трезвости выдало полномочия трезвенникам для сбора подписей о закрытии некоторых винных лавок.
В первых числах августа в Омске было получено известие о переводе епископа Андроника в Пермь, которое глубоко опечалило владыку Мефодия. Прощаясь с ним, он поблагодарил владыку за все доброе, сделанное для епархии, и за доброе дружеское отношение к нему лично и в заключение преподнес владыке Андронику в подарок четки.
Ввиду больших успехов сектантов в Омской епархии, 26 августа 1914 года председатель Миссионерского совета епископ Мефодий постановил: «Так как одним из средств к совращению православных в сектантство служат молитвенные собрания, сопровождаемые чтением Святого Писания на русском языке с толкованием в духе секты, – подтвердить духовенству епархии обязательно прочитывать за богослужением после запричастного стиха или после “Буди имя Господне благословенно” Апостол и Евангелие на русском языке с кратким объяснением; обучать детей внешкольного возраста молитвам, что делать в сельских церквах между утреней и литургией, а также разъяснять на внебогослужебных собеседованиях церковное богослужение и обряды, употребляемые при совершении таинств, чтобы сектанты непонимание православными богослужения, евангельских, апостольских и паремийных чтений на славянском языке не объясняли как результат отсутствия Святого Духа в Православной Церкви»[22].
В 1914 году Петропавловская городская дума возбудила перед Омской епархией ходатайство о перенесении места пребывания епископа Акмолинского из Омска в Петропавловск, заявив, что со своей стороны она готова отпустить средства на содержание архиерейского дома. 6 ноября 1914 года был опубликован указ о переименовании второго викария Омской епархии во епископа Петропавловского с предоставлением ему значительных полномочий в самостоятельном управлении приходами Петропавловского, Кокчетавского и Атбасарского уездов[23].
Обратившись в Вознесенском соборе Петропавловска к пастве, владыка Мефодий сказал: «С сего священного места, откуда вы привыкли слышать благовествуемое вам слово Божие, слово жизни, слово нашего Спасителя Христа, я, как принявший от Самого Христа друг-другопринимательно через апостолов перешедшую на меня благодать архиерейства, полномочие и власть апостолов, возглашаю богоспасаемому граду сему апостольское и Христово приветствие: мир граду сему! Мир живущим в нем! Мир и тем городам и весям, которые вручены высшею властию управлению и духовному окормлению епископа Петропавловского.
Это приветствие мое будет первым истинно христианским приветом, по заповеди Пастыреначальника Христа. Когда Христос Спаситель посылал Своих учеников – апостолов на проповедь, а в лице их и будущих их преемников – епископов и пресвитеров, то давал такие наставления им: “жатвы много, а делателей мало... Идите! Наипаче идите к погибшим овцам... проповедуйте, что приблизилось Царствие Божие, Царствие Небесное. В какой город или селение придете, наведывайтесь, кто в нем достоин. Входя, приветствуйте, говоря: “Мир дому сему”. Если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш, а если нет, то к вам возвратится... Если придете в какой город и не примут вас, то, вышедши, скажите: “И прах, прилипший к нам от вашего города, отрясаем...” Но сказываю вам, что Содому и Гоморре в день Суда отраднее будет, нежели городу тому»[24].
В 1915 году много времени епископ Мефодий посвятил крестным ходам, некоторые из которых имели длительный и по расстоянию, и по времени характер. С 17 мая по 19 июня владыка возглавлял крестный ход, который прошел более пятисот верст из Петропавловска в Акмолинск с иконой святителя Николая чудотворца, подаренной Государем Императором. Вот некоторые эпизоды этого события, сохранившиеся в воспоминаниях очевидца: «Солнце уже склонялось к западу, когда запыленные группы паломников прибыли со святыней в поселок Липовский. Так как убогий молитвенный дом не мог вместить всех собравшихся на такое редкое церковное торжество, как встреча царского дара – святыни и своего архипастыря, – то молебен служился под открытым небом, благо к тому располагала тихая погода.
Перед молебном преосвященнейший владыка повел беседу о хлыстах. После этого к владыке подошел хлыст и задал вопрос:
– А делаем ли грех, если собираемся на богомоления, ибо Сам же Иисус Христос сказал, что “где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я посреди их...”?
Владыка пояснил собравшимся, что вопрос это обычный у всех отделяющихся от единой спасительной Церкви Православной, но что все они, а в частности хлысты, собираются во имя другого Иисуса, которого апостолы не проповедали (2 Кор. 11, 4), а во имя лжехристов, от которых предостерегал нас Сам Господь (Мф. 24, 23-24), и, самочинно удаляясь от единой спасительной Церкви Православной (Деян. 2, 47), становятся для нас язычниками и мытарями, то есть самыми неугодными Богу людьми (Мф. 18, 17). Во время речи владыки с хлыстом сделался припадок.
После сего преосвященный еще долго разъяснял слушателям о ложности и погибельности хлыстовского заблуждения и предупреждал их остерегаться различных непризванных лжеучителей и твердо держаться единого спасительного корабля – Церкви Православной.
Молебен святителю Николаю чудотворцу был отслужен владыкой со многим духовенством. Мощное всенародное исполнение припевов увеличивало впечатление, и собравшиеся переживали действительный и высокий подъем духа... О, если бы такие беседы и служения наших архипастырей устраивались чаще, – как много света и тепла вносили бы они в темную, безрадостную жизнь русского крестьянина!
Дорогой по пути в ближайшее село Драгомирское владыке пришлось повстречаться с последователем хлыстовства, на которого жаловались в Липовке жена и сын, что отец все тащит из дома в хлыстовский “корабль”. Владыка долго беседовал, вразумляя заблудшего. Когда тот попросил благословения, то владыка сказал, что благословения не даст и Бог не благословит до тех пор, пока он не откажется от своего заблуждения...
Перед молебном владыка в своем слове указал драгомировцам, что молитвенный дом в их селе (из дерна и очень небольшой) – грустное убожество, между тем как среди сельских построек видны порядочные дома – и это в то время как дом Божий в таком запустении...
Необходима жертва и в настоящее трудное время, чтобы возможно скорее закончить постройку Божьего дома, который имеет такое громадное значение в духовной жизни христианина...
По пути в село Алексеевское его преосвященство останавливался в поселке Шульженовке. Здесь в молитвенном доме была около часу беседа с хлыстами. Один из последователей хлыстовства утверждал, что они почитают “тетеньку”, и называл ее при этом “богородицей”. В виде доказательства он приводил такой случай из ее жизни:
– Она святая, потому что на коленочках проползла все селение два раза...
– Ну, этого, положим, еще далеко не достаточно для того, чтобы производить ее в “богородицы”, – заметил владыка, – если сделает так и другая какая-нибудь женщина – уже ли и ее считать святою... Сколько же у нас “богородиц”?
– Богородица у нас одна, – уклончиво ответил хлыст, разумея под словом “у нас” свой хлыстовский “корабль”.
Тогда владыка путем простых и понятных для народа логических рассуждений, так как народ наш в массе туго воспринимает отвлеченную богословскую мудрость, довел своего собеседника до невольного признания, что их “тетенька”, которую они почитают, никоим образом не может называться “богородицей”. В самом деле: в Шульженовке, скажут, одна, то же скажут и в деревне Серафимовке, есть одна в Самаре, а там и еще где-нибудь...
– Выходит что-то уж очень много “богородиц”, а ведь истинная-то одна – Приснодева Мария, дочь благочестивых родителей Иоакима и Анны.
При этом владыка вкратце рассказал о Пресвятой Деве Марии. Точно так же преосвященный разъяснял и о Христе, Спасителе грешников, приводя пророчество Его о лжехристах (Мф. 24, 23-24).
В присутствии православных преосвященный объявил хлыстам, чтобы они храм Божий не посещали на соблазн православных, пока не перестанут верить в своих “тетеньку” и “дяденьку”...
На пути в Александровское владыка останавливался в поселке Ивановском. Школа Министерства народного просвещения служит для крестьян и молитвенным домом. Последние выражали недовольство своим учителем, что он в школу никогда не ходит по праздникам, не читает и не поет с учениками. Евангелия, этой святой книги каждого христианина, не оказалось в школе, долг которой насаждать просвещение...
Будем надеяться, что мы не дождемся того времени, когда из наших школ будет совсем удалено святое Евангелие так, как почти совсем на нет сведено преподавание богослужебного славянского языка. На предложение владыки учителю и жителям приобрести у книгоноши Евангелия и другие книги многие охотно отозвались и сейчас же купили предложенные книги»[25].
Существенной проблемой в церковной жизни Омской епархии был недостаток храмов и малая поместительность тех, которые были. При железнодорожной станции в Петропавловске Мариино-Магдалинская церковь была столь мала, что не могла вместить всех желающих, а меж тем здесь было четыре училища, но по малости храма его могли посещать учащиеся только одного училища. В то же время в новопостроенном городском приходском училище был спланирован для театральных представлений большой зал вместимостью до трехсот человек. Епископ Мефодий исхлопотал у городских властей разрешение служить в этом зале молебны, а также вести религиозно-нравственные и противосектантские беседы. В 1915 году Петропавловск посетил назначенный в Омск епископ Сильвестр (Ольшевский), который предложил устроить в этом зале алтарь и освятить зал как храм. Предложение было с радостью принято, и 10 января 1916 года состоялось освящение храма.
После освящения владыка Мефодий обратился к молящимся со словом, сказав: «Как в природе – куда луч солнца не проникает, там нет жизни, там мрак, холод, смерть, умирает всякая жизнь растительная и животная – так и в мире духовно-нравственном – вне Христа, вне Церкви Христовой, всюду, куда не проникает луч этого божественного спасительного света, нет жизни истинной, духовной, спасительной, там мрак греха, вечная смерть. Вне Церкви Христовой, без Христа и Его спасительной благодати, подаваемой в храме Божием через таинства и богослужения, через Его святое Евангелие, есть “добрые и злые”, но нет “совершенных”, нет святых, нет подвижников, праведников, нет истинных героев добра, любви и правды. Только христианство дало миру истинный свет, просвещающий всякого человека; оно осветило всю жизнь человечества – личную, семейную, общественную и государственную. Кто живет во Христе, тот живет во свете, тот, как ветвь на лозе, принесет много плода.
Враг света – мрачный сатана – старается своей злой деятельностью заградить проникновение лучей света Христова в души человеческие, стремится подменить истинный свет ложным, обманчивым, истинное просвещение и знание лжеименным знанием – “просвещением по стихиям мира сего”. “Отец светов”, “Свет разума” заменяется “слепой силой”, управляющей миром. Люди, верующие в “слепую силу” как в божество, конечно, и сами являются духовными слепцами – они видят только земное и за земным не видят небесного, не слышат голоса Бога Отца, не чувствуют Его благодатной силы. Следуя за блуждающим светом обманчивых болотных огоньков, они погибают в тине заблуждения, греха, озлобления, страстей. Ибо только “свет Христов просвещает всех” и ведет в царство света, в царство правды и любви, Божие вечное Царство Небесное. Храмы земные – это светочи Христова света, светильники, сияющие во мраке жизни, – в них верующий получает свет и тепло, что необходимо для жизни духовной и что движет жизнь по пути к совершенству, к Царству Небесному. Надо радоваться и благодарить Бога за всякий вновь освященный храм»[26].
С марта 1917 года, сразу же после свержения монархии, начались гонения на Русскую Православную Церковь. В это время епископ Мефодий был в Уфе, где он временно замещал епископа Андрея (Ухтомского), срочно вызванного в Петроград. В Петропавловск владыка вернулся 23 марта вечером. Здесь он услышал, что неким евреем пущен слух о том, что в архиерейском доме и в женском монастыре хранится много спрятанного купцами сахара, махорки и мануфактуры. Молва эта разнеслась не только по Петропавловску, но далеко по его окрестностям, и распространялась главным образом среди солдат. Пущен был также слух и о том, что в женском монастыре спрятана погромная иоаннитская* литература.
25 марта Совет рабочих и солдатских депутатов постановил произвести обыск в архиерейском доме и в женском монастыре. В этот же день в 11 часов вечера к епископу Мефодию явились человек двадцать вооруженных солдат и рабочих. Владыке предъявили документ, что они уполномочены Советом солдатских и рабочих депутатов и городским исполкомом произвести обыск. Искали погромную литературу, искали сахар и махорку, но ничего не нашли. Во время обыска дом и монастырь были окружены ротой солдат. Из квартиры епископа вооруженный отряд отправился в монастырь. Там также все перерыли. Затем вооруженные солдаты вошли в церковь, прошли в алтарь и по приказанию унтер-офицера стали шарить под престолом. Присутствовавшая при обыске монахиня предупредила их, что в алтарь с оружием входить нельзя, что надо позвать священника, но они не обратили на это внимания.
Утром 26 марта, в Вербное воскресенье, епископ Мефодий собирался идти в собор служить литургию, когда к нему пришли из монастырской церкви сказать, что вооруженные солдаты были в церкви и в алтаре и прикасались к святому престолу. Епископ благословил освятить алтарь и служить.
После литургии в соборе епископ вышел благословить народ и в это время кратко изложил все то, что произошло в монастырском храме, сказав, что считает своим долгом предупредить православных, дабы они не приняли вести о происшедшем ночью в храме в искаженном молвой виде. Епископ призвал не беспокоиться до расследования всех обстоятельств дела.
26 марта в три часа дня к епископу пришел председатель исполкома и обвинил владыку в произнесении проповеди, угрожающей общественному спокойствию. Епископ Мефодий возразил, что подобного рода проповеди не говорил, а после литургии небольшому числу богомольцев – было их около ста пятидесяти человек – рассказал о происшедшем ночью обыске; сделал он это ради успокоения народа и предупреждения нелепых слухов, которые могли появиться в городе. Председатель исполкома извинился за «печальный факт», как он выразился, и сказал, что это обвинение было ошибкой.
27 марта Совет рабочих и солдатских депутатов постановил послать телеграммы министру Керенскому и обер-прокурору Святейшего Синода с просьбой об удалении епископа Мефодия из Петропавловска за реакционную деятельность, угрожающую общественному спокойствию.
На другой день в местной газете появилось сообщение Совета рабочих и солдатских депутатов, где говорилось, что в монастырской церкви солдатами ничего святотатственного допущено не было, что они вели себя корректно, как и подобает в святом храме; между тем архиерей стал распространять клевету, обратившись к тысячной толпе с проповедью во время литургии.
Просьбу большевиков удалить епископа из города Святейший Синод оставил без внимания.
1 мая 1917 года епископ Мефодий направил в Святейший Синод обстоятельный доклад о происшедших событиях, в котором, в частности, писал: «Без сомнения, провокация, пущенная из еврейского лагеря, сделала свое дело. Замечательно, что обвиняют меня в реакционной деятельности бывшей. В чем же она выражалась? Никаких данных нет. Я не был ни “союзником”, ни “черносотенцем”. По приезде из Уфы 23 марта, я за каждым богослужением в дни Пасхи призывал народ к объединению, к подчинению Временному правительству, к миру и взаимной любви... Народ возмущается произволом Совета рабочих и солдатских депутатов. У нас в Сибири “свободы” стараются использовать много шире, чем в коренной России. Все хотят управлять, а повиноваться некому.
Вопрос об удалении меня по просьбе Совета рабочих и солдатских депутатов будет обсуждаться на собрании мирян и духовенства города Петропавловска. Резолюция будет представлена обер-прокурору для доклада Святейшему Синоду. Возмутили обыском в церкви православный народ и, спасая себя, свалили все на архиерея. Они надеялись, что по их капризу сейчас архиерея уберут. Если будет такой произвол, какой у нас сейчас, то, конечно, служить трудно. Каждое слово стараются уловить, перевернуть и поставить на счет. Славу Богу, мы начинаем привлекать мирян к церковному делу, объединять с клиром. Народ горой стоит за Церковь, хотя сектанты и евреи пробуют хулить святые иконы, приглашают устно и печатно сдирать с образов ризы, снимать кресты и тому подобное. Народ православный возмущается и готов иной раз на печальные эксцессы. Только слово наше архипастырское и пастырское, беседы, моления удерживают от печальных погромов. Докладывая о сем, долгом почитаю просить Святейший Синод защитить меня от напрасной клеветы, не основанной на фактах, от капризного произвола Совета рабочих и солдатских депутатов города Петропавловска. Просьба их об удалении меня не имеет данных, кроме подозрения и желания себя спасти, закрыть факты святотатства в храме при обыске. Солдаты не столь виноваты, как унтер-офицер, приказавший им. Он был, вероятно, баптист»[27].
После захвата власти большевиками в России началась гражданская война, которая в иных местах переросла в крестьянские восстания. Крестьянское восстание, вспыхнувшее в Западной Сибири в 1921 году, стало одним из крупнейших очагов сопротивления безжалостному режиму. Крестьяне захватили Петропавловск, Ишим, Тобольск, везде беспощадно расправляясь с коммунистами и их семьями. Повстанцами было образовано Северное Сибирское правительство. На восстание против антинародного большевистского режима большевики ответили с удвоенной жестокостью. Карательные большевистские отряды сотнями, без разбора расстреливали жителей захваченных сел и городов, сжигали дотла захваченные поселения. Когда красные заняли город Петропавловск, то первое, что они сделали, это убили епископа Мефодия.
17 февраля 1921 года владыка служил Божественную литургию в Никольской церкви в Петропавловске. После молебна он вышел со словом примирения на площадь к собравшемуся перед храмом народу – и здесь перед храмом был убит. Епископ Мефодий был заколот штыками; уже убитому епископу красноармейцы нанесли еще несколько штыковых ран, а затем в одну из ран вонзили крест[28].
За двенадцать лет перед мученической кончиной, еще будучи архимандритом, проповедуя в уфимском кафедральном соборе при архиерейском богослужении в Неделю Крестопоклонную, он говорил: «Нам надо глубоко запечатлеть в мыслях и сердце, что если мы хотим жить разумно, осмысленно, истинной духовной жизнью, следовать за Христом, то нам придется постоянно бороться за идеалы духовной жизни, постоянно испытывать в этой борьбе скорби и страдания. Но зато эта борьба, эти скорби и страдания очищают нас от греха, возвышают дух и ведут к победе, к славе, к нетлению, к бессмертию. Позади своего креста или в конце своего крестного пути мы увидим светлый Лик Господа, Его святую десницу, которая поддержит прикосновением благодати... Никакие блага этого мира, никакая мудрость мирская не могут так скоро привести нас к цели, к искомому нами и всеми людьми счастью, радости, блаженству, как тесный, узкий евангельский путь, или путь креста. “Если вы Христовы, говорит апостол, то плоть распните со страстьми и похотьми”. Не верьте, братья, современным модным учениям и суемудрым учителям, обещающим рай утех и наслаждений на земле. Рай Христов достигается великими усилиями, подвигами: “Царствие Божие усилием берется, и употребляющие усилия восхищают его”. “Венцом правды”, наградой блаженства увенчиваются те, кто показал себя в жизни, подобно апостолу Павлу: “в великом терпении, в бедствиях, скорбях, бедах, в ранах, в темницах, в изгнаниях, трудах, бдениях молитвенных, постах, в чистоте жизни, слове истины, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах” (2 Кор. 6, 4-8)»[29].
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 25-55

 
Примечания

* Иоанниты – секта, подобная хлыстовской, члены которой считали отца Иоанна Кронштадтского Христом; отец Иоанн много лет вел с ними непримиримую борьбу. Безбожники при советской власти часто выдавали почитателей подвига праведника за иоаннитов.


[1] НА РТ. Ф. 10, оп. 2, д. 1537.
[2]Уфимские епархиальные ведомости. 1903. № 17. С. 1196-1197. 1907. № 20. С. 1130. 1908. № 18. С. 772-773.
Церковные ведомости. 1912. № 19. С. 181.
РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 584, л. 1-7.
[3]Уфимские епархиальные ведомости. 1908. № 18. С. 794-795.
[4]Там же. 1909. № 18. С. 857.
[5]Там же. 1909. № 1. С. 7.
[6]Там же. 1909. № 8. С. 375-376.
[7]Там же. 1909 № 11. С. 510-511.
[8]Там же. 1909. № 23. С. 1173-1175, 1179.
[9]Там же. 1910. № 7. С. 278.
[10]Там же. 1911. № 21. С. 827.
[11]Там же. 1911. № 13-14. С. 553.
[12]Там же. 1912. № 18. С. 817.
[13]Там же. 1913. № 4. С. 70-71.
[14]Там же. С. 68-69.
[15]Церковные ведомости. 1913. № 5. С. 21.
Прибавления к Церковным ведомостям. 1913. № 6. С. 309-310.
Омские епархиальные ведомости. 1913. № 5. С. 1-2, 36-38.
[16]Омские епархиальные ведомости. 1913. № 9. С. 8-10.
[17]Там же. 1913. № 13. С. 37-39.
[18]Там же. 1913. № 14. С. 53-55.
[19]Там же. 1914. № 4. С. 29-35.
[20]Там же. 1914. № 9. С. 37-42.
[21]Там же. 1914. № 11. С. 39-40.
[22]Там же. 1914. № 18. С. 8.
[23]Там же. 1915. № 3. С. 50-52.
[24]Там же. С. 58-59.
[25]Там же. 1915. № 19. С. 30-35; № 20. С. 19.
[26]Там же. 1916. № 5. С. 26-27.
[27]РГИА. Ф. 831, д. 86, л. 72-77.
[28]Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Джорданвилл, 1957. Т. 2. С. 105.
[29] Уфимские епархиальные ведомости. 1910. № 7. С. 269.
 
Преподобномученик Владимир родился в 1870 году в слободе Кутейниково Амвросиевского уезда Донской губернии в благочестивой семье крестьянина Филиппа Загребы и в крещении наречен был Василием. В 1888 году Василий поступил в Нилово-Столобенскую пустынь в Осташковском уезде Тверской губернии, где был пострижен в мантию с именем Владимир и в 1914 году рукоположен во иеромонаха. С этого времени по 1919 год он подвизался в Новосоловецкой пустыни, расположенной на острове озера Вселуцкого, приписанной к Нилово-Столобенской пустыни.
В 1919 году иеромонах Владимир перешел в Новоторжский Борисоглебский монастырь в городе Торжке, где подвизался до его закрытия в 1931 году.
6 июня 1931 года все монахи Борисоглебского монастыря, жившие в Торжке, были арестованы и заключены в тюрьму в городе Твери, и среди них иеромонах Владимир.
Сотрудник ОГПУ, объясняя причины ареста монахов, писал: «Дело возникло из поступивших в районный аппарат Новоторжского уполномоченного ОГПУ сведений, что монахи, проживающие в городе Торжке, ведут среди верующих злостную антисоветскую и антиколхозную агитацию. Произведенным по делу следствием установлено, что, действительно, монахи города Торжка часто собирались в церковной сторожке бывшего мужского монастыря и занимались обсуждением проводимых советской властью мероприятий, в особенности коллективизации, и среди присутствующих верующих вели агитацию»[1].
9 июня следователь допросил иеромонаха Владимира. Отвечая на вопросы, отец Владимир сказал: «В монастырь я пошел с восемнадцатилетнего возраста, по произволению. В монастыре города Торжка находился с 1919 года. В Торжке я служу в бывшей монастырской церкви. В церковную сторожку ходил. Никакой агитации против власти не вел»[2].
18 июня 1931 года тройка ОГПУ приговорила арестованных монахов к различным срокам ссылки. Иеромонах Владимир был приговорен к трем годам ссылки и отправлен этапом в Казахстан, где пробыл до 1934 года.
По возвращении из ссылки он был назначен архиепископом Тверским Фаддеем (Успенским) в храм села Славково Кашинского района. С 8 сентября 1937 года он стал служить в храме в селе Лобково того же района, а затем был переведен в храм в честь Казанской иконы Божией Матери в село Гущино Кесово-Горского района.
Иеромонах Владимир был арестован 8 февраля 1938 года и заключен в тюрьму в городе Кашине. На следующий день сотрудники НКВД допросили лжесвидетелей. Один из них показал, что «он слышал, что Загреба среди верующего населения ведет антисоветскую агитацию, доказывая, что советская власть арестовывает и расстреливает невинных людей, одновременно с этим призывает население отстаивать религию, защищать служителей религиозного культа».
Вызванный на допрос председатель сельсовета показал, что «Загреба… сколотил вокруг себя актив из верующих людей, среди которых занимался антисоветской агитацией, призывал верующих сплотиться вокруг церкви и отстаивать религию, произносил проповеди, протаскивал антисоветские высказывания, доказывая, что советская власть арестовывает и расстреливает невинных людей, как, например, нас, служителей религиозного культа»[3].
На следующий день следователь допросил иеромонаха Владимира.
– Признаете ли вы себя виновным в том, что среди населения занимались антисоветской агитацией, восхваляли жизнь при старом строе? – спросил он.
– Виновным себя в этом не признаю, – ответил отец Владимир.
– Следствие располагает материалами, которые изобличают вас в антисоветской агитации. Предлагаю рассказать правду.
– Свои показания я считаю правдивыми.
– Следствие располагает материалами о том, что вы среди верующих дискредитировали колхозное строительство и призывали их не работать в религиозные праздники. Признаете ли себя в этом виновным?
– Виновным себя в этом не признаю, но добавляю, что верующим я говорил, что Бога не надо забывать и надо всегда о Нем помнить.
На этом следствие было закончено. 13 февраля тройка НКВД приговорила отца Владимира к расстрелу. Иеромонах Владимир (Загреба) был расстрелян 15 февраля 1938 года и погребен в общей безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 20-22

Примечания

 


[1] УФСБ России по Тверской обл. Д. 9225-С, л. 53.
[2] Там же. Л. 41.
[3] Там же. Д. 23093-С, л. 13.

 

Священномученик Николай родился 8 сентября 1863 года в селе Красная Слободка Трубчевского уезда Орловской губернии в семье псаломщика Дмитрия Мезенцева. Николай рано потерял родителей: мать умерла, когда ему было пять лет, а отец, когда ему исполнилось двенадцать. Как круглый сирота, имевший родителей из церковного клира, духовное образование он получил за казенный счет, а затем был назначен преподавателем в Таврическую Духовную семинарию. Епископ Таврический и Симферопольский Мартиниан (Муратовский) рукоположил Николая Дмитриевича во священника и назначил духовником семинарии. В 1903 году отец Николай был переведен в храм Рождества Богородицы при больнице Таранова-Белозерова в Симферополе и назначен законоучителем женской гимназии. Впоследствии он был возведен в сан протоиерея.
В Симферополе отец Николай встретил революцию и захват власти безбожниками-большевиками, правление генерала Врангеля, последние бои между белыми и красными и уход Добровольческой армии из Крыма. Один из сыновей священника был офицером армии генерала Врангеля, но после эвакуации войск он остался с группой офицеров в Симферополе. Отец Николай помог им спрятаться у духовной дочери, укрывшей их на чердаке своего дома. После ухода Белой армии начались массовые аресты оставшихся в Крыму офицеров и бессудные расправы над ними. Пребывание в Симферополе белых офицеров становилось небезопасным не только для них, но и для тех, кто давал им приют, и они решили пробираться в Севастополь, к морю. Отец Николай их благословил, и они попрощались навсегда. Вскоре по прибытии в Севастополь все они были арестованы и расстреляны.
В марте 1922 года повсеместно по всей России началось изъятие церковных ценностей из храмов. Во многих случаях оно проходило при столкновении членов советских комиссий с церковными людьми. Не миновало это и храм Рождества Богородицы. Во время изъятия одна из женщин ударила в набат, храм быстро наполнился народом, но это не помешало комиссии довершить изъятие. Священник, псаломщик и женщина, звонившая в колокол, были арестованы.
С 5 ноября по 1 декабря 1922 года в Симферополе был организован открытый судебный процесс, на котором в качестве подсудимых оказались архиепископ Таврический и Симферопольский Никодим (Кротков) и почти все духовенство епархии. Среди других был привлечен к ответственности и отец Николай Мезенцев. Будучи допрошен, он виновным себя не признал.
Протоиерей Николай был приговорен к трем годам заключения и отправлен в тюрьму в Нижний Новгород. Через девять месяцев все осужденные по этому делу были досрочно освобождены; вернувшись в Симферополь, отец Николай стал служить в Петропавловском соборе. Вскоре Петропавловский собор захватили обновленцы, и он перешел служить в Свято-Троицкий греческий храм в Симферополе.
В 1933 году протоиерей Николай был арестован по обвинению в том, что будто бы утаил ценности, принадлежавшие Петропавловскому собору. Несколько месяцев священник провел в тюрьме под следствием и в конце концов был приговорен к штрафу. В это время Свято-Троицкий храм был закрыт, прихожане начали хлопотать о его открытии, а поскольку среди них было много греческих подданных, то они обратились в Греческую миссию в Москве, в чем им деятельно помог отец Николай, составляя прошения в официальные учреждения и советуя, как в тех или иных случаях поступить. Власти в этот раз уступили – дали разрешение на открытие храма, и в 1934 году Свято-Троицкий храм вновь был открыт. Настоятелем его был поставлен священник-грек, которому было тогда восемьдесят пять лет, и хотя он еще мог совершать литургию, но по немощи с церковного двора уже никуда не выходил. Протоиерей Николай был назначен помощником престарелому священнику, он исполнял требы, служил, читал и пел на клиросе.
15 декабря 1937 года протоиерей Николай был арестован по обвинению в сокрытии церковных ценностей, в том, что сын его был белым офицером и он помогал ему скрываться, а также в том, что активно помогал греческой общине в ее хлопотах по открытию храма и тем самым «возбуждал население против советской власти» и, «будучи в курсе деятельности контрреволюционной греческой националистической организации, скрывал это от советской власти».
Отец Николай не признал себя виновным в контрреволюционной деятельности. Были вызваны два лжесвидетеля – один был сокамерником священника, а другой членом церковной двадцатки. Они и подписали протоколы с показаниями, необходимыми для осуждения священника. 14 февраля 1938 года тройка НКВД приговорила протоиерея Николая к расстрелу – и он был расстрелян.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 4-7

Священноисповедник Николай родился в 1869 году в деревне Успенка Пермской губернии в семье крестьянина Михаила Гашева. В 1880 году Николай окончил начальное училище и с 1885 по 1890 год состоял церковником при Чусовской Успенской церкви Пермского уезда. В 1890 году он окончил курсы псаломщиков при Братстве святого Стефана Пермского и был назначен исполняющим обязанности псаломщика в Ильинский храм в селе Ильинское Пермского уезда, а 30 августа 1902 года был рукоположен во диакона к этой же церкви. С 1905 по 1917 год он исполнял послу­шание законоучителя в земских училищах[1].
В 1919 году диакон Николай был рукоположен во священника к Ильинскому храму[2].
Когда большевики в 1919 году вошли в пределы Пермской гу­бернии, некоторые, опасаясь расправы, ушли с войсками Колчака в Сибирь. Многие советовали отцу Николаю уйти с белыми, так как красные не пощадят священника, но он остался и, когда крас­ные вошли в село, не стал прятаться, а так же, как и раньше, сво­бодно и открыто ходил по селу в рясе, чем приводил в немалое изумление красноармейцев. Однако большевистские власти не стали его убивать, и он прослужил в селе еще десять лет.
30 декабря 1929 года в Ильинское из Перми приехал лектор-безбожник с докладом на тему «Был ли Христос?». В конце лекции он предложил своим слушателям немедленно закрыть храм, счи­тая, что аргументы его лекции – достаточное для того обоснова­ние. Отец Николай созвал приходское собрание, в котором участ­вовало около четырехсот человек, и оно постановило – храм на поругание не отдавать.
8 января 1930 года ОГПУ арестовало священника. Свидетели, вызванные после его ареста в ОГПУ, показали, что отец Николай «вел агитацию среди верующих, говорил, что надо во что бы то ни стало отстоять церковь, призывал биться за нее с советской влас­тью до последней капли крови, указывая при этом на пример пер­вых христиан, принимавших смерть за веру... ходил по приходу с иконой Богоматери, говорил родителям, чтобы они не пускали де­тей в комсомол, потому что ничему хорошему их там не научат...»[3]
Вызванный на допрос, отец Николай выслушал, в чем его об­виняют, и сказал: «По поводу предъявленных мне обвинений в антисоветской агитации заявляю, что я, как и всякий гражданин, отношусь к советской власти лояльно, но не отрицаю, что как свя­щеннослужитель должен был ревностно защищать веру Христову и показывать пример в этом своим прихожанам. Поэтому я, действительно, в церкви призывал прихожан укреплять веру Божию, молиться чаще, указывая на пример первых христиан, страдавших и подвергавшихся гонениям за свою великую преданность вере. Все мои беседы были исключительно религиозного характера. Каких-либо высказываний против советской власти в проповедях не допускал, церковную службу проводил по уставу, избегал вооб­ще каких-либо конфликтов с властями. Поэтому виновным себя в агитации против советской власти не признаю. Никаких бесед против советской власти не проводил и не устраивал никаких не­легальных собраний»[4].
16 февраля 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ постановило выслать священника Николая Гашева на три года «на север Урала».
Сыну священника разрешили свидание с отцом. Отец Николай был в то время тяжело болен и передвигался с трудом. Сын, когда ехал на свидание, думал утешить отца, но, увидев, в каком положении он находится, сам горько заплакал, а отец Николай стал его утешать и велел всем передать, что он чувствует себя хорошо, ему никто ничего плохого не сделал и, главное, сделать не может.
В ссылке его поместили в бараке, где условия жизни были близки к лагерным. Через некоторое время жена священника получила разрешение навестить мужа. Когда она приехала, начальст­во предупредило ее, что отец Николай очень плох и не сегодня завтра умрет и если она не хочет, чтобы старика бросили в общую яму, то пусть сегодня же закажет сделать гроб и выкопать могилу. Она сняла с мужа мерку для гроба, попрощалась с ним и после того, как священник скончался, проводила его в последний путь.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 475-478

 Примечания

[1] ГАПО. Ф. 195, оп. 1, д. 41, л. 8 об-9 об.
[2] П.Агафонов. Духовенство Пермской епархии в 1928-1965 гг. Пермь, 1997. С. 15-16.
[3] ГОПАПО. Ф. 641/1, оп. 1, д. 7679, л. 1, 15.
[4] Там же. Л. 16.
Священномученик Игнатий родился 21 октября 1887 года в Москве в семье священника Сергея Максимовича Садковского, служившего в Георгиевской на Всполье церкви, и в крещении на­речен был, как и его отец, Сергеем. Впоследствии священник Сер­гей Максимович Садковский был переведен в Петропавловский храм на Новой Басманной улице, а затем, уже будучи в сане прото­иерея, в Софийскую церковь на Лубянке.
В 1901 году Сергей окончил Заиконоспасское духовное учили­ще, в 1907-м – Московскую Духовную семинарию и поступил в Московскую Духовную академию. В академии он с усердием при­нялся за изучение творений святителя Игнатия (Брянчанинова). Изучение трудов благодатного и опытного в духовной жизни свя­тителя, частые поездки в Зосимову пустынь, в которой в то время жили духоносные старцы и подвижники, воспитание, полученное в благочестивой семье, собственное устремление к благочестию и почести высшего звания Христова привели Сергия к решению принять монашество.
11 декабря 1910 года он был пострижен в мантию с именем Игнатий. Священноинок, совершавший обряд, после пострига написал ему наставление, которое новопостриженный сохранил в сердце своем на всю жизнь.
«Возлюбленный брат и отец Игнатий!
Преосвященный Феодор* благословил мне постричь тебя и дать тебе это имя. Имя твое – Игнатий – в честь священномученика Игнатия Богоносца – 20 декабря и в память святителя Игнатия (Брянчанинова), о котором ты пишешь сочинение. Теперь скажу тебе от себя малое слово. Между вопросами и ответами при пострижении ты принял заповедь о всегдашней постоянной молитве Иисусовой, для чего тебе дан меч духовный (четки). Это – первое твое делание будет отныне как монаха. Об этой молитве говорит Слово Божие. В Евангелии Спаситель говорит: “именем Моим бе­сы ижденут” (Мк. 16, 17). А в каждом человеке много страстей и других неподобных помыслов, в Псалтири сказано: обыдоша мя пси мнози (Пс. 21, 17). Отцы толкуют, что это говорится о помыслах. Еще сказано: обышедше обыдоша мя, и именем Господним противляхся им (Пс. 117, 11). А имя-то Господне и есть Сладчайшее имя Господа нашего Иисуса Христа, которое мы непрестанно должны повторять, творя молитву Иисусову. И еще сказано в 19-й кафиз­ме: дщи Вавилоня окаянная... блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень. Камень – это Христос, а младенцы – блудные, не­чистые помыслы. Как только что явятся помыслы, твори молитву Иисусову: “Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешнаго”. И Господь поможет тебе побороть их. Молитва Иису­сова очищает нас. Как солнце ходит над землею, высушивает болотистые и скаредные места, так и Сладчайшее имя Господа Иису­са Христа, если ты навыкнешь его повторять непрестанно, будет иссушать все твои помыслы и страсти, очистит твою душу и тело. Это твое первое делание отселе, как монаха.
И еще тебе необходимо всегда помнить смирение и самоукорение. Ты должен научиться постоянно видеть свои грехи и недостат­ки и не превозноситься над другими, а всегда себя укорять, чтобы почитать себя грешнее всех, во всем обвинять себя и никого не осуждать, чувствовать, что ты хуже всех, и не оправдывать себя, что в твоих грехах виноваты другие. И так непрестанным смирением, самоукорением соблюдай себя от гордости. Ты – ученый и можешь своею ученостию возгордиться пред простецами. Когда придут те­бе на сердце такие помыслы, вспомни, что монаху нужно иметь самоукорение и считать себя хуже всех. “Господь гордым противит­ся, смиренным же дает благодать” (Притч. 3, 34; Иак. 4, 6). Пришли однажды старцы к авве Антонию, и с ними был авва Иосиф. Ста­рец, желая испытать их, предложил им изречение из Писания и на­чал спрашивать каждого, начав с младшего, что значит сие изрече­ние. Каждый говорил по своим силам; но старец каждому отвечал: “Нет, не узнал”. После всех он говорит авве Иосифу: “Ты что ска­жешь о сем изречении?” – “Не знаю”, – отвечал авва Иосиф. Авва Антоний говорит: “Авва Иосиф попал на путь, когда сказал: не знаю” (“Достопамятные сказания об авве Антонии”, 17).
Помни, молитва Иисусова и самоукорение, смирение спасут тебя от многих скорбей. Где бы ты ни был, заботься о чистоте сер­дечной через самоукорение и молитву Иисусову, и ты всегда бу­дешь с Господом, как царь и пророк Давид говорит: предзрех Гос­пода предо мною выну (Пс. 15, 8). Когда тебе будет тяжело, будут скорби, тотчас начинай молитву Иисусову и смиряй себя, и тебе скоро станет легче. Когда все это будешь исполнять, то “возраду­ется” и возвеселится “сердце твое”, ты обрящешь мир и покой в душе твоей, и “радости твоей никто не возмет от тебя” (Ин. 16, 22).
Потом имей послушание и отсечение своей воли, которое нас оправдывает пред Богом. “Христос был послушлив даже до смерти, смерти же крестныя” (Флп. 2, 8). Много было земных мудрецов, и учения их были весьма высоки. Но до той мысли, чтобы смирить себя, никто не дошел. Только Христос явил Сам образ смирения и научил подражать Ему. Потому “Бог и превознесе Его и дарова ему Имя, еже паче всякаго Имене” (Флп. 2, 9). Только послушный пре­успеет во всяком делании монашеском. Без послушания мы не спа­саемся. Будь послушен, наипаче начальникам – Преосвященному, старцу. А теперь поздравляю тебя, “Что ти есть имя?”».
23 января 1911 года монах Игнатий был рукоположен во иеродиакона[1]. В том же году он окончил Духовную академию со степе­нью кандидата богословия, которую он получил за работу «В поис­ках Живого Бога. (Преосвященный Игнатий (Брянчанинов) и его аскетическое мировоззрение)».
Как человек духовно чуткий, отец Игнатий остро переживал проблематику современной ему жизни и состояние богословской науки. В предисловии к работе он написал: «...Душевно-телесная природа падшего человека, принявшая внутрь себя яд греха и богоотрицания, сама в себе носящая зачаток разложения и духовной мертвости, положила печать плотяности и холодной рассудоч­ности даже на самое “святое святых” человеческого духа – на его религию. Высшая и совершеннейшая из всех религий мира – религия христианская, благодаря постоянному колебанию совре­менного общества между природами ветхого и нового человека, между настроениями плотской и духовной жизни, не воспринима­ется этим обществом как новая, принесенная Христом жизнь, а рассматривается только как одна из теорий или философем, по­рожденных человечеством и удовлетворяющих его праздному лю­бопытству или (в лучшем случае) его ученой гордости. К сожале­нию, эта печальная истина не только отрицается, но и не сознает­ся большинством христианских (даже православных) богословов. Эти последние, подобно евангельским книжникам и фарисеям, изучают различные типы христианской философии, историчес­кий генезис и рост догматической системы христианства, фазисы его мировой истории, археологическую и филологическую струк­туру его памятников – и только. Христианства, как новой жизни, принесенной Христом для возрождения и обновления человечест­ва, жизни, выводящей человечество из царства диавола в Царство Божие, большинство из богословов совершенно не касается и не знает. Духа Божия, Живущего и Глаголющего в христианстве, большинство из них не видит и не хочет видеть. Приговор Божий, произнесенный над допотопным человечеством: “не имать Дух Мой пребывати в человецех сих, зане суть плоть”, – со всею силою обрушивается на современное человечество и, в частности, на современную богословскую науку. Лишь немногие из богословов (и надо сказать, православных) довольно верно поняли и довольно точно подметили истинный смысл христианства, его истинную психологию и основу, его “душу”. Неразрывно с этим указанные богословы должны были подойти к вопросу об аскетизме, как единственно неизбежной и единственно возможной форме прове­дения святейших христианских идеалов в наличную, пропитан­ную грехом, жизнь, – и поставить этот вопрос ребром. Таких бого­словов (богословов последнего типа) сравнительно немного, да и самый характер (аскетический) такого рода богословствования не особенно давний. Эти богословы не столько мыслили или фило­софствовали о христианстве, сколько жили христианством. Если у них когда и бывало спекулятивно-умозрительное или философ­ское изучение христианства, то только в силу необходимости, на­пример в полемике с инославием и иноверием. Но и оно всегда вырастало на почве их живого религиозного опыта и личного аске­тического подвига и питалось корнями и соками этого последнего. К числу таких богословов-психологов или, точнее, богословов-аскетов принадлежит исследуемый нами Преосвященный Игна­тий (Брянчанинов). Это был “богослов-самородок”, богослов, воспитавшийся не на школьных спекуляциях и философских умо­зрениях, а на опытном, самостоятельном изучении слова Божия и святых отцов, на опытном прохождении монастырского искуса и строгого религиозного подвига»[2].
В отзыве на эту работу ректор академии епископ Феодор (Поздеевский) писал: «...Что удалось преимущественно хорошо сделать отцу Игнатию – это воссоздать живой духовный облик святителя Игнатия. Чрезвычайно тонко и умело автор использо­вал все данные, касающиеся биографии святителя, к тому, чтобы пред читателем развертывалась не внешняя повесть его жизни, чрезвычайно разнообразной по месту служения, а тот внутренний процесс и духовный рост, какой неизменно совершался в лично­сти и жизни этого святителя, где бы он ни был и какие бы условия жизни ни испытывал... В той части сочинения отца Игнатия, ко­торую можно назвать биографией святителя, автор заявил себя и художником духовным, и поэтом, сумевшим в рамках обыденной жизни и в мелочах ее как бы в мозаике изобразить с необыкновен­ной живостью духовный облик и живую личность святителя. Дал, скажем, почувствовать как бы духовный аромат жизни этой личности...»[3]
31 июля 1911 года иеродиакон Игнатий был рукоположен во иеромонаха и через шесть дней получил направление в Томскую Духовную семинарию, где должен был преподавать гомилетику, литургику и практическое руководство для пастырей. Однако, за­болев, он не смог выехать к месту служения[4]. 31 августа иеромо­нах Игнатий подал прошение в совет Московской Духовной ака­демии назначить его помощником библиотекаря, если таковая должность будет свободна[5]. 2 сентября помощник библиотекаря академии Николай Боткин подал прошение в совет Московской Духовной академии об освобождении его от этой должности ввиду полной невозможности исполнять свои обязанности из-за тяжелой болезни. 28 ноября иеромонах Игнатий был утвержден в долж­ности помощника библиотекаря[6].
В 1917 году он поступил насельником в Смоленскую Зосимову пустынь под руководство иеросхимонаха Алексия (Соловьева). 13 января 1918 года отец Игнатий был зачислен в число братии Московского Данилова монастыря. Наместник монастыря епис­коп Феодор (Поздеевский) назначил его духовником братии с не­сением одновременно послушания гробового иеромонаха у мощей святого благоверного князя Даниила Московского[7].
5 апреля 1920 года отец Игнатий, по возведении в сан архиман­дрита, был хиротонисан во епископа Белевского, викария Туль­ской епархии.
Обращаясь к Патриарху Тихону и архипастырям, участвовав­шим в его хиротонии, отец Игнатий сказал: «Ваше Святейшество, Богомудрые Архипастыри и Отцы Церкви Христовой!
Совершенно неожиданно достигла до меня весть о том, что я призываюсь к служению святительскому. Моя юность для служе­ния архиерейского, моя неопытность в отношении жизни мона­шеской, духовной заставляют меня содрогаться при мысли о том, что я должен спасать не только себя, а и других, наипаче о том, что я должен отвечать перед Богом не только за свои грехи, а и за гре­хи других. Скажу прямо: назначение мое в архиереи застигло меня врасплох. И сейчас я не могу собрать своего ума и сердца, чтобы ясно и отчетливо понять, что мне готовится, что меня ожидает. Ду­ховная немощь, переживание этой немощи, постоянный плач о грехах или постоянное укорение себя – вот в чем доселе я полагал, если не делом, то по крайней мере мысленно, принципиальную сущность своей монашеской жизни. И этих немощей, этих неис­правностей в отношении монашеском я находил у себя очень мно­го. Нечего говорить о духовном опыте, тем более об опыте админи­стративном, который как раз потребен епископу. Ни первого, ни второго я никогда не имел. И вот на таком своем духовном бесси­лии я возвожусь на высокий пост служения святительского. Я опа­саюсь, что я буду недостойным помощником Архипастыря Туль­ской церкви на ниве Христовой. Усердно прошу вас, Святители Божии: возлагая на меня свои архиерейские руки для низведения благодати Святаго Духа, прострите о мне ваши молитвы, чтобы благодать архиерейства не послужила в суд или в осуждение моей грешной душе и не навлекла бы на меня грозного прещения Судии: “Не вем тя” (Мф. 25, 12)».
Город Белев, куда был направлен служить епископ Игнатий, имел в то время 12 тысяч жителей, занимавшихся по большей части небольшими кустарными промыслами. В городе было два монастыря: мужской Спасо-Преображенский и Крестовоздвиженский женский, четырнадцать церквей и городской собор. В женском монастыре в это время возник конфликт между игуменией и сестрами, отчего духовная жизнь пришла в полное рас­стройство. Владыка расследовал причины конфликта и в конце концов устранил их, вернув обители мир. Два года епископ занимался всецело благоустроением церковной жизни в викариатстве.
В 1922 году против Церкви, как против крепости, сторожив­шей пути спасения верных, выступили ее многочисленные и ко­варные враги, некоторые из которых хотя и вышли из Церкви, но уже давно не были с Церковью. Вступив в союз с безбожным госу­дарством, они выступили как грозная и разрушительная сила. Прежде всего, это были обновленцы, которые, устранив на время от управления Церковью Патриарха Тихона, стали захватывать епархиальные управления и епископские кафедры. Не миновала этих насилий и Тульская епархия. Здесь был арестован епископ Тульский Иувеналий (Масловский); узнав о его аресте, владыка Игнатий выехал в Тулу.
В июне 1922 года духовенство города Тулы избрало на Туль­скую кафедру епископа Виталия (Введенского), который сразу же перешел к обновленцам. Епископ Виталий родился в Белевском уезде и всю жизнь прослужил в Тульской епархии священником. Он был делегатом от духовенства Тульской епархии на Поместном Соборе и с 1918 года председателем Тульского Епархиального со­вета. В 1919 году он был пострижен в монашество и возведен в сан архимандрита, в 1920 году хиротонисан во епископа Епифанского, викария Тульской епархии.
После избрания главой епархии епископа Виталия и приезда в Тулу члена обновленческого ВЦУ протоиерея Красницкого епис­коп Игнатий был вынужден уехать в Белев, откуда он стал управ­лять епархией, канонически подчиняясь Патриарху Тихону.
Тульская газета «Коммунар» так описывала деятельность Красницкого в Туле: «...протоиерей Красницкий предложил сле­дующую резолюцию: “Собрание тульского духовенства в числе 46 человек в присутствии епископов Виталия и Игнатия, заслушав доклад члена ВЦУ протоиерея Красницкого, признает учреждение ВЦУ вызванным жизненными требованиями нового Тульского Епархиального Управления”.
За резолюцию голосовали 24 человека во главе с группой про­грессивного духовенства, против – 5 человек... и 17 человек, вмес­те со смиренным Игнатием, – воздержались.
Итак, собрание показало, что большая часть передового туль­ского духовенства определенно заявила о нежелании вести дальше интриганскую политику против трудящихся, меньшинство эту борьбу против крестьян и рабочих не перестает вести, и значитель­ная часть остановилась в раздумье»[8].
28 июля 1922 года уполномоченный ГПУ по Белеву писал в се­кретный отдел ГПУ в Тулу: «Настроение духовенства города Белева и его уезда по отношению к советской власти в целом и в част­ности к коммунистической партии, а также к происходящему рас­колу Православной Церкви неудовлетворительно. Священники в целом стоят на платформе старой патриаршей Церкви, и происходящий раскол в Русской Церкви духовенство считает недоразумением и называет таковой провокацией коммунистов. Среди веру­ющих духовенство никаких агитаций как за старую... так и за новую церковь не ведет. От проповедей на какую-либо полити­ческую тему вообще и на тему изъятия церковных ценностей в частности духовенство воздерживается, так как суд над Иувеналием сильно подействовал на психологию белевского духовенства. В настоящее время духовенством в уездном масштабе избран цер­ковный совет, в состав которого вошли самые отъявленные защит­ники старой реакционной Церкви... Названный совет... в сильной степени реакционный... а поэтому никаких мероприятий по про­ведению идей новой церкви не сделано...
На состоявшемся собрании духовенства 27 июля сего года об­суждался вопрос о новой и старой церкви, и... мнение духовенства выявилось в нижеследующей форме: православно-христианская религия с проведением в жизнь идей новой церкви рухнет, и боль­шинство верующей массы останется безрелигиозной. Поэтому никаких мер к проведению новой церкви не принимать, а старать­ся противодействовать таковой впредь, до получения распоряже­ний от нового Всероссийского Церковного Собора.
Помимо указанного собрания, которое носило полуофициаль­ный характер, замечено нелегальное собрание духовенства, на ко­торое из частных граждан проникнуть не представляется возмож­ным, почему и не представляется возможным провести на собра­ние разведчика или осведомителя и выяснить обсуждающиеся там вопросы. Для более успешного и определенного освещения вопросов, обсуждающихся на церковных и других нелегальных собраниях духовенства, были приняты меры к завербованию из среды духовенства. Но так как духовенство реакционное, при­шлось положить много трудов в завербовании, после чего завербо­ван один дьячок, который до сего времени работает удовлетвори­тельно...
В заключение сообщаю, что уполномоченным обращено са­мое серьезное внимание на работу среди духовенства. Выделены специально пять человек осведомителей и старший по группе осведомления. Дальнейшее, как-то: настроение духовенства, дея­тельность такового и работа по таковом – органом уполномочен­ного ГПУ будет сообщаться ежемесячно...»[9]
Для борьбы с православными в Белев был послан уполномочен­ный ВЦУ по Тульской епархии протоиерей Василий Никольский. 16 сентября 1922 года в Белеве был созван съезд священнослужите­лей и мирян уезда, на котором протоиерей Никольский пытался уговорить священнослужителей и мирян подчиниться обновлен­ческому епархиальному управлению, усиленно убеждая собравших­ся в правоте позиции обновленцев. Ему возражал епископ Игнатий. В конце концов обновленчество было осуждено на съезде как явле­ние еретическое. Резолюция, предложенная представителем об­новленцев, была отвергнута, а вместо нее был прочитан устав ново-учрежденной Спасо-Преображенской православно-церковной общины города Белева, в котором, в частности, говорилось: «Желая сохранить непоколебимыми все догматы, уставы и правила Святой Церкви Православной, верующие и священнослужители Спасо-Преображенской общины признали необходимым объединиться на следующем уставе, который основанием своим имеет Священ­ное Писание и Священное Предание Христовой Церкви.
Мы, члены названной общины, как граждане Советской Рос­сии подчиняемся всем законоположениям Республики, в делах же веры и Церкви считаем себя вполне независимыми...
Ввиду появления в Русской Церкви новых церковных течений, сошедших с канонических устоев Православной Восточной Церкви, направленных к потемнению и даже искажению вечных истин Хрис­тианства, мы, желая оградить себя от их вмешательства, надеемся на спокойную жизнь нашей общины при условии защиты со стороны советской власти, которая, согласно своим декретам, не допускает никакого насилия между отдельными церковными организациями...
Цель и задачи общины: распространение света Евангельского учения между христианами, которые в основу всей своей жизни ставят спасение своей души; нравственно-христианское воспита­ние верующих на основании учения Христа Спасителя и Его Церкви о любви и смирении и сохранение церковного Богослужения по уставам, созданным святыми отцами и подвижниками ве­ры и благочестия.
Подчиняясь в духовном руководстве Преосвященнейшему епископу Белевскому Игнатию, община и в административно-церковном отношении подчиняется ему же без всякого стороннего средства, как того определенно требуют правила Святой Хрис­товой Церкви»[10].
На следующий день после съезда епископ Игнатий обратился с посланием к пастырям и мирянам Белевского викариатства, в котором писал: «“Благодать Вам и мир от Бога Отца и Господа на­шего Иисуса Христа” (Гал. 1, 3).
Святой апостол Павел в своих посланиях верующим христиа­нам заповедует им “достойно ходити звания, в которое призваны” (Еф. 4, 1) и “блюсти единение духа в союзе мира” (Еф. 4, 3), про­сит их твердо “стоять и держать предания”, которым они научи­лись от святых апостолов (2 Сол. 2, 15).
С глубокой скорбью мы замечаем, что от Единой Христовой Церкви отделилась часть ее чад, основавших так называемую “Живую церковь”. Эта последняя, как уже было объяснено ныне в нашем граде всей нашей богоспасаемой пастве, своим неподчине­нием Богом поставленной церковной власти и самочинным изме­нением в строе церковного управления уклонилась и откололась от Единого Церковного Тела.
Тульское Епархиальное Управление, ставшее в связь с так на­зываемой “Живой церковью”, тем самым также отъединило себя от Вселенской Христовой Церкви. Посему все распоряжения на­стоящего управления должны считаться недействительными, и ве­рующая Белевская паства по всем вопросам и недоумениям, также по делам епархиальным, должна обращаться к моему недостоин­ству, как к своему законному пастырю.
При богослужении, где следует, после имени Святейшего Патриарха должно возноситься непосредственно мое имя, как за­конного Епископа Белевского»[11].
В разъяснение послания владыка писал благочинным: «...Тульское Епархиальное Управление сошло с рельс церковной жизни, отошло от христианской Церкви, ибо стало на платформу так называемой “Живой церкви”. Посему все его распоряжения должно аннулировать... Мой настоящий архипастырский голос и предостережение сообщите вторично вверенному вам округу – духовенству, а через него мирянам... Разъясните духовенству и ми­рянам, что нужно держаться ограды Христовой Церкви и не боять­ся тех прещений, коими теперь страшат нас»[12].
29 сентября 1922 года сотрудник местного ГПУ писал в Туль­ское ГПУ о событиях церковной жизни в Белеве: «Сообщаем о на­блюдении за съездом попов Белевского уезда на тему о новой церкви. Съезд проходил в Георгиевской церкви. Докладчиком был из Петрограда протоиерей Никольский Василий, на съезде присутствовали верующие от церквей. Следующий после докладчика выступал против новой церкви... Белевский архиерей Игнатий... После всего этого попы остались при старой Церкви, но заметно, попы колеблются, особенно сельские, и говорят: дайте нам поду­мать... В течение всего съезда подозрительного против советской власти ничего не было»[13].
После рассылки по епархии послания епископа Игнатия нача­лась беспощадная борьба обновленцев с Православной Церковью на территории Белевского викариатства. 8 октября уполномочен­ный ВЦУ протоиерей Никольский писал в ГПУ города Тулы: «Белевское духовенство, руководимое епископом Игнатием... об­наруживает все признаки контрреволюционной деятельности. Последнее явствует из следующего: уездный съезд духовенства отказался признать новое церковное течение, идущее в контакте с советской властью; на съезде явочным порядком введен устав так называемой общины... были произведены выборы новой игумении, хотя у нас, в Тульском Епархиальном Управлении, монасты­ри белевские считаются официально ликвидированы.
Поставляя о чем в известность Политотдел города Тулы, я, как Уполномоченный Высшего Церковного Управления, то есть ли­цо, ответственное за всякое контрреволюционное движение по гу­бернии среди духовенства, заявляю, что за дальнейшее течение политической жизни в городе Белеве не отвечаю»[14].
14 октября обновленцы отправили в ГПУ рапорт о том, что епископ Белевский Игнатий открыто и решительно заявляет, что единственный законный руководитель Церкви – Патриарх Тихон. Все же другие появившееся в настоящее время при поддержке со­ветской власти органы управления считать незаконными и ерети­ческими. «Доводя до сведения о сем Тулгуботдел ГПУ, – писал один из руководителей тульского обновленческого движения, – считаю долгом напомнить, что, благодаря такой агитации право­славного епископа, сеется в широких народных массах недоверие и нерасположение к советской власти. Патриарх Тихон – послед­ний из разрушенного церковно-монархического здания, о кото­ром история уже произнесла свой приговор. Поэтому говорить в данное время о законности Тихоновой власти – значит в то же са­мое время и говорить о незаконности существующей власти, а это называется определенно: контрреволюция»[15].
31 октября президиум обновленческого ВЦУ под председа­тельством «митрополита» Антонина, заместителя председателя протоиерея Красницкого и мирянина Невского постановил уво­лить епископа Белевского Игнатия на покой с определением ему местожительства в Саровской пустыни.
21 ноября белевские монахини пригласили епископа к себе в монастырь служить. Он предупредил, что, если священники мона­стыря перешли к обновленцам, он служить с ними не будет. Затем он вызвал священников к себе и узнал от них, что они действи­тельно перешли к обновленцам. Служить с ними епископ Игнатий не стал.
1 декабря 1922 года в Георгиевской церкви было устроено со­брание обновленческого духовенства. Перед собранием один из обновленческих священников пришел к епископу Игнатию сооб­щить ему, что распоряжением ВЦУ он уволен на покой с назначе­нием местопребывания в Саровской пустыни. Епископ через по­сланца велел передать собранию, что виновным себя ни в чем не считает, а в Сарове та же земля, что и здесь, и всем придется в зем­лю идти.
На собрании обновленческого духовенства было прочитано распоряжение из Тулы обновленческого управления о том, что по­миновение новых обновленческих церковных властей должно быть введено со 2 декабря. После собрания была отправлена деле­гация из обновленческих священников просить епископа Игна­тия, чтобы он или поминал обновленческое руководство, или не служил, по крайней мере в течение нескольких дней, включая праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Епископ на просьбу обновленцев ответил, что от службы не откажется, в край­нем случае будет поминать вселенских православных патриархов, но руководителей обновленчества ни в коем случае поминать за богослужением не будет.
В декабре один из осведомителей донес в ГПУ, что позднюю обедню 4 декабря на праздник Введения служил епископ Игнатий, который, как и раньше, поминал Патриарха Тихона. После обед­ни он сказал проповедь на тему праздника. Осведомитель попро­бовал было уговорить некоего иеродиакона Сергия, чтобы тот предложил епископу написать послание от лица населения в свою защиту, но иеродиакон возразил, что это невозможно, так как власть сочтет это за контрреволюционную агитацию. Продолжая расспрашивать, осведомитель выяснил, что уже есть православ­ные, которые ходят по городу с письмом в защиту архиерея, под которым все, кто желает, ставят подписи.
12 декабря секретная сотрудница ГПУ писала в своем рапорте уполномоченному Тульского отдела ГПУ: «11 декабря я посетила квартиру епископа Игнатия; целью моего посещения было узнать, действительно ли среди поклонников Игнатия раздаются какие-то воззвания о принятии почитателями мер к оставлению Игнатия в Белеве. Епископу Игнатию мною предложен был вопрос, как он намерен поступить в дальнейшем по поводу его увольнения и назначения ему местожительства. Причем я ему напоминала, что во всех распоряжениях Тульского Епархиального Управления под­черкивается, что за неподчинение будете выселены из пределов губернии. Игнатий на это ответил, что он надеется, что все то, что происходит в Церкви, непременно в недалеком будущем изменится. А относительно выселения из пределов губернии, это не что иное, как запугивание... Я говорила Игнатию, чтобы в защиту про­тив несправедливого постановления Тульского Епархиального Управления по отношению к нему предпринять меры и что в этом я охотно оказала бы свои услуги в виде распространения воззва­ния. На это Игнатий сказал мне: делать сейчас ничего не надо, – благодаря выработанному у них уставу при организации общины, он как председатель будущей общины останется. Устав этот разно­сится для подписей»[16].
В конце декабря уполномоченный ГПУ по Белевскому уезду направил рапорт в Тульский отдел ГПУ, в котором писал: «Раскол между черным и белым духовенством за отчетный период наблю­дается в усиленном состоянии. Комитет общины Игнатия энер­гично ведет среди верующих агитацию, для этой цели члены общины в числе четырех человек выделены по части агитации... Община Игнатия исключительно опирается на монашество... 28 декабря Комитет белого духовенства назначил собрание с це­лью склонить монашество на сторону белого духовенства. Но про­вести последнему данное мероприятие не удалось, так как мона­шество присутствовать на данных собраниях Комитета отказа­лось, причиной этому – влияние агитации епископа Игнатия...
25 декабря состоялось собрание белого духовенства... по во­просу выбора Комитета для проведения в жизнь обновления цер­ковной жизни. Комитет таковой выбран из числа пяти человек, то есть трех священников, одного диакона и одного псаломщика. После выбора Комитета последний тут же открыл свое заседание и поставил вопрос в боевом порядке по отношению общины Игна­тия, и принципиально Комитетом вынесено постановление на­чать в первую очередь борьбу с епископом Игнатием и его черной общиной»[17].
После того, как среди верующих стало широко известно, что обновленческое ВЦУ выпустило распоряжение о смещении епис­копа Игнатия с Белевской кафедры, они обратились к владыке с письменной просьбой не выезжать из города: «Покорнейше про­сим Ваше Преосвященство не покидать в настоящее смутное для Русской Церкви время наш родной город. Вся наша паства теперь особенно нуждается в Ваших святых молитвах и Вашем пастыр­ском руководстве. Вы, Ваше Преосвященство, известны всем нам как строго православный Епископ, твердо стоящий на страже всех догматов, правил и канонов нашей Святой Христовой Церкви. Мы боимся, без Вашего бдительного ока, впасть в какой-нибудь раскол или даже ересь, потому просим или, вернее, требуем, что­бы наш любимый архипастырь разделил с нами все наши церков­ные скорби и волнения, ведя свою паству прямым, неложным пу­тем к спасению души и к Господу Богу, как единственной цели жизни христианской. Мы, Ваше Преосвященство, готовы и суме­ем постоять за своего Епископа, ограждая его от всяких посторон­них насильственных воздействий...»[18]
Тогда же было созвано собрание членов общины, на котором брат владыки, иеромонах Георгий, зачитал присутствующим текст этого прошения к владыке, после чего на собрание был приглашен епископ Игнатий и верующие просили его принять общину под свое руководство. Епископ согласился. После общей молитвы епископ ушел домой, а верующие подписались под прошением.
Православными верующими было послано заявление в Белевский уездный исполком, под которым подписались сотни верую­щих Белевского уезда. Они писали властям: «Мы, верующие... лю­бим и уважаем Преосвященного Епископа Белевского Игнатия, желаем иметь именно его своим церковным и духовным наставни­ком и Архипастырем и никого другого не приемлем, а почему и просим Белевский уисполком поддержать наше свободное рели­гиозное побуждение и защитить нас и нашего Епископа Игнатия от всякого насильственного действия с чьей бы то ни было сторо­ны, и позволим надеяться на покровительство гражданской влас­ти в своем законном требовании»[19].
Власти, однако, уже приняли решение об аресте епископа Игнатия, его брата – иеромонаха Георгия, наместника Спасо-Преображенского монастыря, а также наиболее близких к еписко­пу людей, что и было ими осуществлено в январе 1923 года. Сразу же после арестов члены православной Спасо-Преображенской общины обратились к властям с прошением: «В ночь на 17 января се­го года был арестован член означенной выше общины – Игнатий Садковский и препровожден в белевскую тюрьму для дальнейше­го задержания. Принимая во внимание, что арестованный Игна­тий Садковский в настоящее время страдает катаром правой вер­хушки легкого и правосторонним сухим плевритом на туберкулез­ной почве... и… содержание Садковского в тюрьме может крайне вредно отразиться на его здоровье, члены общины верующих... просят ГПУ подвергнуть Садковского медицинскому освидетель­ствованию на предмет определения, возможно ли по состоянию здоровья Садковского содержать его в тюрьме, и по заключению врачей освободить его из-под стражи и отдать на поруки верую­щих общины»[20].
Епископ Игнатий, однако, не был освобожден. Сразу же после ареста следователь ГПУ допросил владыку. Выслушав заданные ему вопросы, епископ ответил: «Община Спасо-Преображенского мо­настыря в Белеве была организована приблизительно в октябре, точно не помню, причем инициатором этой общины были верую­щие, каковые просили меня руководить духовно этой общиной, на что я, конечно, согласился, но просил верующих предварительно поставить в известность об этом гражданскую власть, на что верую­щие охотно согласились. После чего был выработан устав общины...
Прошение от верующих с просьбой не оставлять города Белева мною действительно было получено, причем о том, что таковое собираются подать, я узнал заранее, но не помню, от кого точно. Получив упомянутое прошение и прочитав его, я ни с кем из веру­ющих о нем не говорил.
Отобранные при обыске у отца Георгия, секретаря общины, заявления крестьян я лично не видел, но слышал, что крестьяне некоторых сел намереваются присоединиться ко мне и к моей об­щине, но каким путем они это делали, я не знаю, а равно не знаю, кто именно подал предъявляемые Вами мне заявления на имя Белевского уездного исполкома...»[21]
После допросов в Белевском отделении ГПУ все арестованные были переведены в тюрьму в город Тулу. Размышляя о всем проис­ходящем на воле, о тех насилиях, которые готовы были совершить обновленцы, и о том, что церковные дела в Белеве без управляю­щего епархией могут прийти в большое расстройство, владыка 8 февраля написал письмо следовательнице, ведшей дело: «Ввиду продолжающейся все время телесной слабости, нездоровья, упадка физических сил очень прошу Вас разрешить мне встречу и беседу с Вами... Я был избран верующими и утвержден советской властью как руководитель церковной Преображенской Белевской общины, но не имел возможности на время ареста никому ни из членов Совета, ни из священнослужителей передать вместо себя своего поста и своих дел и обязанностей. И сейчас пост духовного руководителя этой общины остается незанятым, тем более, что я совестью и делом свидетельствовал Вам, что эта Преображенская церковная община точно построена на законах Республики и не имеет никаких незаконных замыслов и сторонних неправильных целей, – как и все ее деятели. Буду очень благодарен за исполне­ние мною просимого»[22].
Рассчитывая, что епископ пойдет на уступки следствию, следовательница вызвала 19 февраля его на допрос и спросила, при­знает ли он виновным себя в предъявленном обвинении, а также как он объяснит некоторые обстоятельства, связанные с его дея­тельностью. Владыка ответил: «В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю. О собирании подписей граждан к прошению на мое имя о невыезде из города Белева я действитель­но знал, то есть слышал от кого-то из граждан. О том, что бывший Патриарх Тихон предан суду за контрреволюцию, слышал, но дей­ствительно ли это так, я не знаю. Относительно своего воззвания к верующим о поминовении Патриарха Тихона скажу следующее: в сентябре 1922 года мною действительно было послано указанное воззвание, но я не знал в то время, что советской властью запреще­но поминовение Патриарха Тихона, как контрреволюционера, и что поминовение его является вызовом советской власти... Я ни­когда никакой политической деятельностью не занимался и счи­таю это не своим делом, тем более не занимался контрреволюци­ей, дело мое было только церковное...»[23]
Следствие по делу о контрреволюционной деятельности епис­копа Игнатия и близких к нему людей стало заходить в тупик, и следователи, пользуясь разного рода слухами, решили приступить к разработке другой версии. Дополнительным расследованием вы­яснилось, что брат епископа, иеромонах Георгий, бывший у него секретарем и теперь арестованный вместе с владыкой, в 1916 году призывался на военную службу, окончил Александровское воен­ное училище, а затем был послан на фронт и в октябре 1917 года был произведен в подпоручики. В декабре 1917 года он при заня­тии города Яссы румынскими войсками был ранен, попал в госпи­таль в Одессу, а затем в Новороссийск. В Новороссийске он забо­лел тифом, а когда выздоровел, город заняли войска белых, и он был ими мобилизован и назначен в штаб к дежурному генералу в Екатеринодар. Он воевал весь 1919 год в армии белых и в конце де­кабря был взят в плен вместе со своей частью в 600 человек под Ца­рицыном. В плену он находился в течение трех с половиной меся­цев под следствием, а затем был зачислен в Красную армию помощником командира роты и прослужил здесь до 1921 года. После окончания гражданской войны он, как воевавший у белых, нигде не мог устроиться на работу. Приехав в Москву, он на Сухарев­ском рынке купил чистый бланк, и продавец при нем проставил его имя, отчество и фамилию, увеличив на три года возраст, и таким образом, он, приехав к брату в Белев, смог по возрасту демобилизоваться. Имея от юности намерение принять монашеский постриг, он принял его от руки брата, который затем рукоположил его в сан иеромонаха.
Выяснив все это, следователи возбудили против арестованных новое дело по факту сокрытия прошлой контрреволюционной де­ятельности одного из них. Увидев, что им известно почти все о его службе в Белой армии, отец Георгий дал по этому поводу исчерпы­вающие показания.
В тот же день был вызван на допрос епископ Игнатий. Отвечая на вопросы следователя, епископ сказал: «О том, что брат мой Ге­оргий... был приблизительно года три тому назад арестован, я слы­шал, но от кого именно, не помню; после его приезда ко мне я, ка­жется, слышал об этом и от него лично, причем он мне, кажется, говорил, что был арестован, но утвердительно сказать этого не мо­гу... Вспоминаю, что по приезде ко мне в Белев брат Георгий гово­рил, что он уже демобилизован, и просил постричь его в монахи, так как у него к монашеству было стремление с юных лет...»[24]
26 марта 1923 года епископу было предъявлено новое обвине­ние. На другой день епископ Игнатий подал заявление следовате­лю, в котором писал: «В дополнение к тому, что меня спрашивали по нашему делу, мне на память пришло следующее, что здесь и из­лагаю. Я слышал, будучи в Белеве, от некоторых верующих, что прошение ко мне от них написано по совету двух или трех коммунистов, имеющих отношение к местной власти... Время его пода­чи – именно тогда, когда живоцерковники думали меня перевести в другую епархию. Мне передавали, что некоторые из верующих по сему поводу советовались со знающими положение дела ком­мунистами, чтобы указали путь, как лучше поступить, чтобы избе­жать натиска живоцерковников...
От себя же лично я повторю (это я уже Вам говорил), что для себя существенного значения этому прошению я не придавал и не придаю, так как считал своим нравственным архипастырским долгом оставаться верным своей пастве и ни в коем случае не ис­полнять прихотей живоцерковников, даже если бы ко мне и не бы­ло прошения от верующих. Таким должен быть канонический церковный взгляд православного епископа, чтобы оставаться со своей паствой и не бежать от нее в трудные минуты, когда в недрах Церкви появляются разные неправославные течения. Так говорят правила и каноны Православной Церкви. Я, как епископ, должен исполнять эти каноны и установления церковные, почему должен был оставаться со своей паствой, если бы даже и не было этого прошения ко мне»[25].
13 июня следствие было закончено. Епископа Игнатия обви­нили в том, что он скрыл у себя, по подложным документам, бра­та, бывшего белого офицера, и рукоположил его во иеромонаха с целью «замести следы». Следствие также обвинило его и в том, что он «является ярым сторонником бывшего Патриарха Тихона... и во время приезда в Тулу члена ВЦУ протоиерея Красницкого, ког­да большинство тульского духовенства признало ВЦУ, он остался с меньшинством, не признавшим таковое... Рассылал воззвания духовенству и мирянам, в которых предлагал считать недействи­тельными все распоряжения Тульского Епархиального Управле­ния, а также поминать при богослужении Патриарха Тихона и его, Игнатия. Когда после долгих колебаний белевское духовенство постепенно признало ВЦУ, то епископ Игнатий откололся и пере­нес свою деятельность в Спасо-Преображенскую общину при Белевском мужском монастыре. Вся община, до момента ареста ру­ководимая епископом Игнатием, осталась сторонницей Тихона и не подчинялась распоряжениям Тульского Епархиального Управления»[26].
Хотя следствие было закончено, ОГПУ, однако, не пожелало ни отпускать обвиняемых, ни предавать их суду, тем более, что по­сле освобождения Патриарха Тихона обвинение в поминовении на церковных богослужениях имени предстоятеля Церкви выгля­дело неубедительным, и сотрудники ОГПУ ожидали возможности приговорить осужденных внесудебным порядком. В это время стала действовать Комиссия НКВД по административным высылкам. 24 августа 1923 года начальник 6-го отделения секретного отдела ОГПУ Тучков на заседании Комиссии сделал доклад, касающийся дела епископа Игнатия и иеромонаха Георгия, предложив заклю­чить священнослужителей на три года в Соловецкий концлагерь. Предложение было принято, и епископ Игнатий и иеромонах Георгий были приговорены к трем годам заключения.
После приговора епископ был этапирован в Таганскую тюрь­му, где вместе с другими заключенными стал ожидать этапа на Со­ловки. 14 сентября заключенные были отправлены в Соловецкий концлагерь.
По окончании срока заключения, в 1926 году епископ Игна­тий был освобожден и вернулся на Белевскую кафедру. Сразу же после его возвращения к нему пришли обновленцы – выяснить позицию епископа и, если возможно, склонить к лояльному к себе отношению, надеясь, что нахождение в Соловецком концлагере подействовало на него в нужную для них сторону. Епископ отка­зался их принять, передав, что не желает беседовать с неправо­славными.
После того, как позиция архиерея определилась столь четко, обновленцы повели с ним беспощадную борьбу, и снова посыпа­лись на него доносы в ОГПУ. В конце 1926 года сотрудники ОГПУ арестовали епископа. В заключении владыка пробыл около двух месяцев и был освобожден. Увидев, что власти освободили архи­ерея, обновленцы снова принялись писать на него доносы, и в 1927 году ОГПУ снова арестовало епископа. После двух месяцев заключения он был вновь освобожден. Так продолжалось до 1929 года, когда безбожное государство приступило к одному из решающих этапов своей деятельности по уничтожению Русской Православной Церкви.
В 1929 году из продажи стали исчезать основные продукты пи­тания, и прежде всего хлеб, и одновременно с исчезновением про­дуктов была введена карточная система. Причем целые категории народа были лишены карточек и записаны в лишенцы, и среди них духовенство. Один из священников стал просить председателя Белевского горсовета, чтобы карточки все же были выданы, хотя бы детям. Председатель на это ответил, что он закон отменить не мо­жет и карточки выданы не будут.
Начиная с апреля 1929 года сотрудники ОГПУ стали целена­правленно собирать доносы на епископа Игнатия и вызывать на допросы лжесвидетелей. Особенно ОГПУ заинтересовалось бого­служением, состоявшимся в Георгиевской церкви 4 февраля. В этот день совершалась память местночтимого святого Тульской епархии преподобного Макария Жабынского, и в храме собралось почти все духовенство города, около двадцати священников. Слу­жили вместе с епископом Игнатием только несколько человек, а остальные молились, собравшись в левом приделе. По окончании литургии священники стали обсуждать ухудшение своего положе­ния и вслух размышлять, что предпринять, чтобы, по крайней мере, не страдали их дети. Один из священников, подойдя к епис­копу за благословением, спросил, что делать при таких обстоя­тельствах. Владыка предложил послать представителя от белевского духовенства к заместителю Местоблюстителя митрополиту Сергию с просьбой, чтобы он ходатайствовал перед ВЦИКом об облегчении участи семей духовенства.
Присутствовавшие в алтаре осведомители представили обсто­ятельства, при которых проходила беседа епископа и духовенства, как нелегальное антисоветское собрание, на котором обсужда­лось, как принести советской власти наибольший урон.
2 июля 1929 года Тучков распорядился, чтобы сотрудники Тульского ОГПУ произвели расследование деятельности еписко­па Игнатия и его брата иеромонаха Георгия.
13 ноября против епископа и его брата было начато дело. Вла­дыку обвинили в том, что он 4 февраля собрал после службы в Георгиевской церкви нелегальное собрание духовенства из 17 свя­щенников, где обсуждались вопросы о притеснении духовенства советской властью, о невыдаче духовенству продуктов, о недопу­щении детей духовенства к обучению в школах, и что на этом со­брании епископ выступил с речью, одобряющей действия духо­венства.
26 декабря 1929 года владыка Игнатий и отец Георгий были арестованы и заключены в тюрьму в Туле. Через день следователь допросил епископа. Отвечая на его вопросы, владыка сказал: «В предъявленном обвинении виновным себя не признаю и пояс­няю... Мне неизвестно, что 4 февраля 1929 года в Георгиевской церкви города Белева происходило нелегальное собрание духовен­ства, и полагаю, что такового быть не могло, так как я знаю, что разрешения на собрания даются гражданской властью. Припоми­наю также, что в этот день действительно, когда я выходил из хра­ма, ко мне подошел кто-то из служителей, фамилии не помню, и спросил меня: “Мы хотим просить через духовную власть, чтобы наших детей учили в школах”. Я ему ответил, что это ваше дело, и, благословляя народ, направился домой»[27].
Вернувшись после допроса в камеру, епископ написал заяв­ление, которое подал начальнику Тульского ОГПУ: «Я уже в чет­вертый раз обвиняюсь Тульским ОГПУ по одной и той же статье Уголовного кодекса – 58-й... и все эти четыре раза обвиняюсь ис­ключительно по лживому политическому доносу... В своих письменных заявлениях, а также на допросах я просил Тульское ОГПУ привлечь этих политических лжецов... к открытому и гласному су­ду и дать мне с ними на этом суде или даже прежде этого суда оч­ную ставку, чтобы вывести этих лжецов наружу. В своих заявлени­ях я указывал, что были лица (преимущественно среди главарей обновленческого раскола и подобных им отщепенцев церковных), которые даже не стеснялись предупреждать и запугивать арестами тех из нашего духовенства, кои не идут и не шли с ними по одной раскольнической и предательской дороге... В моей безусловно справедливой, правдивой и законной просьбе мне почему-то было отказано, но отказано без объяснения причин отказа! Гражданин Руднев, в то время бывший заместителем начальника Тульского ОГПУ, пред тем как отпустить меня из заключения, лишь только советовал мне “добровольно”(?) оставить город Белев, “так как, – говорил он, – эти доносы на вас будут опять повторяться и вас до бесконечности придется сажать”. Что и повторяется со мною те­перь. Довольно странно такое заявление представителя власти! Разве он, как представитель власти, не мог пресечь и совершенно прекратить лживых и клеветнических доносов вместо того, чтобы предлагать мне сдавать мою прямолинейную и открытую позицию этим негодным клеветникам и лжецам и тем изображать из себя труса? А уполномоченная Тульского ОГПУ Киреева разве не ука­зывала мне и моему брату, что политические на нас доносы шли из противного и лично не расположенного к нам духовного лагеря – лживых и фальшивых обновленцев?
Благодаря тому, что по моей спине можно удобно, а в случае желания и не один раз в год проезжаться, и притом проезжаться совершенно безнаказанно для самих себя (для меня же эти “проезжания” стоят очень дорого, главным образом в отношении моего и без того слабого здоровья)... ныне, благодаря четырехкратному тюремному сиденью по лживому на меня политическому доносу, я потерял и последнее здоровье... сижу в сырости, в больницу за неимением места я не принят...
Я, гражданин начальник, теперь, в четырехкратное мое тюрем­ное сиденье, в последний раз взываю к Вашей справедливости: прошу Вас безотлагательно вызвать указанных политических лжецов и клеветников, – и притом не только сознательно и заведомо клеветавших на меня в этот последний, четвертый раз, но и тех, кои также сознательно и намеренно клеветали на меня в 1922, 1926 и 1927 годах, – на очную со мной ставку и предать их, согласно 95-й статье Уголовного кодекса, открытому и гласному суду. Я долгом считаю заявить Вам, что не позволю этим лжецам и по­литическим клеветникам играть со мною в темную и бесчестную игру, в какую они не один раз играли со мною доселе, и прятаться и пресмыкаться за дверями Тульского ОГПУ. Пусть эти лжецы и клеветники будут хотя бы и секретными агентами Тульского или Белевского ОГПУ, а не только простыми, рядовыми гражданами Республики, я безразлично от их отношения к ОГПУ потребую их к открытому и гласному суду, которого они... как огня боятся и обычно стараются избегать. Законы Республики одинаковы для всех граждан, независимо от того – агенты ли они Тульского или Белевского ОГПУ или нет. Всякий заведомо и сознательно лжи­вый донос (будет ли он политический или нет) должен караться по всей строгости закона, – и притом для представителей или сотруд­ников власти гораздо строже, чем для всех прочих граждан.
Параллельно с сим я прошу Вас, гражданин начальник, выдать мне подлинный текст лживого политического на меня доноса, имевшего место в этот последний, четвертый раз моего тюремно­го заключения, для снятия мною с него копии. Таковая копия для меня крайне нужна! Понятно, что этот текст лживого на меня по­литического доноса должен быть закреплен подписями прячу­щихся за дверями Тульского или Белевского ОГПУ негодных лже­цов и клеветников.
Повторяю Вам, гражданин начальник, что настоящим заявле­нием... я ищу и искал от Вас не милости, а лишь только справедли­вости и правды, каковых со стороны представителей Тульского ОГПУ мне намеренно не было оказано при прежних моих арестах.
Если и в этот последний раз моих арестов и сидений мне будет отказано в моей вполне законной и справедливой просьбе, – будет отказано только потому, чтобы эти политические лжецы, ставшие для меня моими личными врагами, остались не узнанными для об­щественного мнения и тем самым безнаказанными, чтобы они по отношению ко мне могли бы и впредь до бесконечности занимать­ся своим заведомо фальшивым и подлым клеветническим ремес­лом, другими словами, чтобы и на будущее время “обеспечить ме­ня” систематическими и ежегодными арестами и сиденьями, – то я прошу Вас указать мне следующую за Вами политическую или судебно-политическую инстанцию, к которой я должен буду обра­титься за разрешением моей законной и настоятельной прось­бы, – чтобы раз и навсегда мне обезопасить себя от негодных и фальшивых политических лжецов и клеветников»[28].
19 января 1930 года сотрудники Тульского ОГПУ переслали ма­териалы дела на владыку Игнатия и его брата, архимандрита Геор­гия, в 6-е отделение секретного отдела ОГПУ в Москву. В сопрово­дительном письме они писали: «Со своей стороны считаем необхо­димым изолировать Садковских из пределов Тульского округа, как наиболее реакционно настроенных, которые в связи с проведени­ем кампании по закрытию церквей своим местопребыванием в пределах нашего округа имеют большое влияние на верующих»[29].
2 июля 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ при­говорило епископа Игнатия и архимандрита Георгия к трем го­дам заключения в концлагерь. Владыка был заключен в Усть-Вымьский исправительный лагерь под Котласом.
2 июня 1932 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ по­становило освободить епископа с запрещением проживания в определенных городах. Владыка вернулся в Тулу и жил у знакомых священников. В начале 1933 года епископ встретился с заместите­лем Местоблюстителя митрополитом Сергием, и тот назначил владыку епископом Скопинским, викарием Рязанской епархии, где правящим архиереем был в то время архиепископ Иувеналий (Масловский), которого владыка хорошо знал в бытность того правящим архиереем Тульской епархии; с ним он разделил и не­сколько лет заключения в Соловецком концлагере.
В 1935 году епископ Игнатий был арестован и приговорен к одному году исправительно-трудовых работ за привлечение к уча­стию в богослужении молодого человека. Владыка подал жалобу на незаконный приговор, и тот был отменен.
В 1936 году начались аресты архиереев. Был арестован архи­епископ Рязанский Иувеналий, а некоторое время спустя, 3 февраля 1936 года, епископ Игнатий и с ним некоторые священнослужители и миряне города Скопина. Все они были заключены в Бутырскую тюрьму в Москве. Допросы продолжались в течение месяца. Владыку обвинили в создании контрреволю­ционной организации из духовенства и мирян Скопинского рай­она, а также в том, что он определял на священнические места освободившихся из лагерей.
– В октябре 1935 года при встрече со священником вы говори­ли о положении Православной Церкви в СССР и, в частности, о церковных делах в вашей Скопинской епархии? – спросил его следователь.
– О положении Православной Церкви я ничего не говорил, я говорил только о своем тяжелом материальном положении, о пас­сивном отношении ко мне части духовенства, неусердии относя­щихся ко мне, как к епископу.
– Какие вы давали указания духовенству, обращающемуся к вам в связи с закрытием церквей?
– В разное время ко мне являлись священники, которые до­кладывали мне о закрытии их церквей. Я им говорил, что ходатай­ства об открытии церквей дело не священников, а исполнитель­ных органов при церквях – церковных советов.
– Приведите факты антисоветских разговоров со стороны об­ращавшихся к вам, как к епископу, подведомственных вам свя­щенников и монахов.
– Со стороны приходивших ко мне по делам священников и монахов никаких антисоветских разговоров в моем присутствии не было.
– Какие антисоветские указания вы давали приходившим к вам священникам и монахам?
– Никому из духовенства я антисоветских указаний не давал, и никто из духовенства по этому поводу ко мне не обращался.
– Ваши политические взгляды и отношение к советской власти?
– К советской власти я отношусь лояльно, но как верующий не могу сочувствовать мероприятиям советской власти в вопросе отношения ее к Православной Церкви, в частности насильствен­ному закрытию и ликвидации монастырей и разрушению храмов, хотя и считаю это волей Божией за грехи верующих, которые до­стойны этого.
– Кого вы устроили на приходы своей епархии из священни­ков и монахов, отбывших наказание за контрреволюционную дея­тельность?
Владыка перечислил священнослужителей, которых он назна­чил на приходы, пояснив, что он назначил на приходы вернувших­ся из исправительно-трудовых лагерей священников согласно их прошениям.
– Какую цель вы преследовали, объединяя вокруг себя возвра­тившихся из ссылки контрреволюционно настроенных попов и монахов? – спросил следователь.
– Никакого объединения возвратившихся из ссылок священ­ников и монахов у меня не было. Отказывать им в назначении, как и всем прочим священнослужителям, я не имел права, потому что все они имели положенные, как гражданские, так и епархиальные, документы.
– Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвине­нии? – задал следователь последний вопрос.
– В предъявленном мне обвинении виновным себя не при­знаю, – ответил епископ.
На этом допросы были закончены. Епископа Игнатия обвини­ли в том, что он, «пользуясь положением правящего епископа, группировал вокруг себя верующих и молодежь, среди которых проводил антисоветскую агитацию и распространял ложные контрреволюционные слухи о якобы проводимых советской влас­тью гонениях на религию и верующих, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 58, пункты 10 и 11 УК РСФСР».
16 марта 1936 года Особое Совещание при НКВД СССР при­говорило епископа Игнатия к пяти годам ссылки в Северный край, и он был отправлен в Архангельск.
В 1937 году еще более ужесточились гонения на Русскую Пра­вославную Церковь, и 3 августа 1937 года епископ Игнатий в ссыл­ке был вновь арестован и заключен в тюрьму города Архангельска.
– Вы арестованы за активную контрреволюционную деятель­ность. Следствие предлагает вам дать откровенные показания о ва­шей контрреволюционной работе.
– Никакой контрреволюционной работы я не вел и не веду, – ответил епископ.
Следователь попросил перечислить знакомых, с которыми владыка встречался в Архангельске. Владыка перечислил тех епис­копов и священников, с которыми он был знаком, разделяя с ни­ми тяготы ссылки в Архангельске.
– Расскажите о контрреволюционной деятельности участни­ков вашей группы.
– У меня никаких соучастников не было, и о контрреволюци­онной деятельности кого-либо я ничего не знаю.
– Следствие еще раз предлагает прекратить упорное запира­тельство и дать откровенные показания о вашей контрреволюци­онной деятельности.
– Никакой контрреволюционной деятельностью я не за­нимался и виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.
15 октября 1937 года епископ Игнатий был приговорен к деся­ти годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. Много­кратные ссылки, заключения в тюрьмы, допросы, каторжная ра­бота в лагере окончательно подорвали его здоровье. Епископ Игнатий скончался в Кулойлаге Архангельской области 9 февра­ля 1938 года и был погребен в безвестной могиле на территории лагеря.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 369-398

 Примечания

* Феодор (Поздеевский), епископ Волоколамский и ректор Московской Духовной академии.
 


[1] Московский церковный вестник. 1911. № 6. С. 149-151.
[2] Голос Церкви. Ежемесячный церковно-общественный журнал. М., 1913. № 1. С. 57-58.
[3] Богословский вестник. 1912. Март. С. 316-317.
[4] Там же. Июнь. С. 522.
[5] Там же. С. 521.
[6] Там же. Октябрь. С. 9.
[7] ЦИАМ. Ф. 229, оп. 4, д. 3591, л. 1-3; д. 5547, л. 1-11.
[8] УФСБ России по Тульской обл. Д. 11295, л. 26.
[9] Там же. Л. 8.
[10] Там же. Л. 17.
[11] Там же. Л. 1.
[12] Там же. Л. 7.
[13] Там же. Л. 10.
[14] Там же. Л. 8.
[15] Там же. Л. 24.
[16] Там же. Л. 37.
[17] Там же. Л. 32.
[18] Там же. Л. 58.
[19] Там же. Л. 51.
[20] Там же. Л. 90.
[21] Там же. Л. 109.
[22] Там же. Л. 129.
[23] Там же. Л. 130.
[24] Там же. Л. 160.
[25] Там же. Л. 172.
[26] Там же. Л. 202.
[27] Там же. Д. 11514, л. 55.
[28] Там же. Л. 59-61.
[29] Там же. Л. 70.
Среда, 08 Февраль 2017 06:26

8 февраля. Мученик Иоанн Попов

Автор
Мученик Иоанн родился 17 января 1867 года в городе Вязьме Смоленской губернии в семье священника Воскресенской церкви города Вязьмы Василия Михайловича Попова и его супруги Веры Ивановны. 19 января он был крещен в Спасо-Преображенской церкви города Вязьмы своим дедом, протоиереем Михаилом По­повым. В 1888 году Иван Васильевич окончил Смоленскую Духовную семинарию, в 1892-м – Московскую Духовную академию и был оставлен на год для приготовления на вакантную преподава­тельскую должность[1]. В 1893 году он был назначен временно ис­полняющим должность доцента по кафедре патристики. Первую пробную лекцию он прочел о Тертуллиане*. В 1897 году Иван Васильевич защитил магистерскую диссертацию «Естественный нравственный закон. (Психологические основы нравственнос­ти)», в которой разбиралось происхождение и обоснование нрав­ственности как с философской, так и с богословской точек зре­ния, и был утвержден в должности доцента академии. В 1898 году Иван Васильевич был назначен экстраординарным профессором по кафедре патристики. В 1899 году он опубликовал библиографические заметки на богословские статьи, появившиеся в это время за рубежом, под названием «Библиография. Новости иностранной литературы по патрологии», а в 1901 году в «Богословском вестни­ке» поместил статью «Обзор русских журналов. Древнецерковная жизнь и ее деятельность в текущей духовной журналистике», где им были проанализированы практически все вышедшие в то вре­мя работы на эту тему.
В 1901-1902 годах Иван Васильевич был направлен за границу для прослушивания лекций по богословию в Берлине и Мюнхене, откуда он писал своему давнишнему другу доценту Духовной ака­демии Сергею Ивановичу Смирнову: «Целый месяц уже слушаю лекции в университете и участвую в практических занятиях по раз­ным предметам. Все профессора произносят здесь свои лекции без тетрадки... Говорили они, очевидно, без предварительного заучи­вания, потому что при многочисленности лекций у них не могло бы хватить на это времени, и чувствуют себя на кафедре совершен­но свободно. Что касается содержания лекций, то мне особенно нравится их сжатость: нет никаких отступлений и излишних по­дробностей...
Профессоров на богословском факультете не много, и каждый читает самые разнообразные предметы... Я удивляюсь, каким об­разом у них хватает времени, чтобы изучить все эти разнообразные предметы. Мы кое-как успеваем овладеть только частью одного предмета. Это повергает в уныние.
Лекции посещаются студентами очень исправно. Каждый яв­ляется с тетрадкой, чернильницей и пером и тщательно записыва­ет. В этом отношении особенно возмутительна исправность кур­систок, которые пробрались-таки и на богословский факультет. После лекций у них между собою (студенты посматривают здесь на них довольно косо) начинается проверка и воспроизведение за­писанного. Исправность студентов, кроме, разумеется, самого ка­чества лекций, в значительной степени, мне кажется, объясняется тем, что за лекции плачены деньги и каждый хочет использовать свой расход.
Со студенчеством я знаком мало. Оно распадается на корпора­тивных... и стоящих вне корпораций... Корпорации сохраняют средневековую организацию. Они строго замкнуты и служат по­стоянным источником вражды и столкновения между партиями. Вместе с этим корпоранты занимаются более кутежами и фехтованием, чем наукой. Поэтому на каждом шагу встречаешь здесь из­резанные морды. В противовес корпоративным студентам противники корпораций учредили всеобщий студенческий ферейн*, ко­торый преследует главным образом научные цели. Есть также не­сколько богословских ферейнов.
Либерализм не мешает профессорам и студентам оставаться протестантами... Выбросив все догматическое содержание христи­анства, они приспособили его к современному научному миросо­зерцанию. Но в том, что у них остается положительного, они вовсе не являются независимыми мыслителями или христианами, стоя­щими вне сект: они [истые] протестанты. Каждая выходка профес­сора против католичества вызывает в аудитории шепот одобрения; действительными членами богословских ферейнов могут быть только студенты евангелического исповедания. Недавно я был на религиозном собрании студентов. Во главе кружка стоит некто граф [Нуклер]. Когда я вошел, все пели под фисгармонию. Потом встал [Нуклер], который был председателем, и начал говорить проповедь на тему о немилосердном заимодавце. Я не знаю, пере­жил ли этот человек много или просто он – фанатик, но речь его была страстная и окончилась истерическим криком: “только через Христа” (то есть мы спасаемся только благодатью Христа, о чем им все время было говорено. Последнюю фразу он повторил раз во­семь). Потом он стал на колени и начал импровизировать молитву и произнес так, как иногда дети чего-нибудь неотступно просят. Во время проповеди и молитвы он несколько раз плакал, лицо его принимало то очень приятное, то совершенно отталкивающее вы­ражение. После окончания молитвы он предложил собранию, на которое, по его мнению, снизошла благодать, обнаружить плоды Духа в каких-нибудь личных заявлениях. Тотчас же поднялся один господин и рассказал, что он очень опечален смертью своего бра­та, недавно умершего в страшных мучениях. На это заявление по­следовало предложение со стороны одного очень молодого сту­дента помолиться об утолении скорби этого господина. Большин­ство присутствующих встали на колени и уткнулись головой в спинку стульев, а молодой человек стал импровизировать молит­ву. В заключение опять стали петь под фисгармонию. Я вышел из этого собрания со смешанными чувствами. Лично я оказался слишком позитивным для того, чтобы подобное представление могло на меня подействовать. Но можно говорить за искренность некоторых, по крайней мере, членов собрания. Были, однако, и совершенно скучающие физиономии. Порой мне казалось, что граф просто играет в пастора, а другие фальшивят, подделываясь к его вкусам...»[2]
Вернувшись из-за границы, Иван Васильевич в 1903 году был назначен на должность редактора «Богословского вестника», и с этого времени у него прибавилось много хлопот, связанных с пуб­ликацией различных статей и с цензурой. Особенно стало трудно, когда в 1905 году в русском обществе, не исключая академических кругов, разгорелись страсти, касающиеся политических вопросов. «Богословский вестник» был обвинен в либерализме, и в 1906 году Иван Васильевич подал прошение о снятии с себя обязанностей редактора.
В 1904 году Иван Васильевич опубликовал работу «Религиоз­ный идеал святого Афанасия Александрийского», в 1908-м – «Святой Иоанн Златоуст и его враги». В 1911-1912 годах была из­дана его книга «Конспект лекций по патрологии», в основу кото­рой были положены записи студентами его лекций.
С 1910 года, в связи с введением нового устава в Духовных ака­демиях, он стал экстраординарным профессором по 1-й кафедре патрологии.
С 1894 по 1916 год Иван Васильевич «неоднократно участвовал в магистерских и докторских диспутах и давал отзывы на магис­терские и докторские сочинения, а также рекомендации для при­суждения премий за различные богословские и исторические тру­ды». С 1907 года Иван Васильевич состоял приват-доцентом исто­рико-филологического факультета Московского университета по кафедре истории Церкви. В 1917 году он защитил докторскую дис­сертацию «Личность и учение блаженного Августина», которая явилась фундаментальным трудом на эту тему.
Один из исследователей историко-богословского наследия Ивана Васильевича Попова, характеризуя его как человека, отли­чавшегося «кристальной честностью и высокой религиозно-нрав­ственной настроенностью», пишет о нем: он «был человеком боль­ших дарований и исключительного трудолюбия. В своих патрологических трудах он умело сочетал богословский и философский анализ с исторической демонстрацией. Истина святоотеческой ве­ры им воспринимается и показуется как истина разума или как ра­зум истины. Творения святых отцов для него были всегда живым выражением внутренней жизни Церкви, свидетельством ее неоскудевающей духовности в различных условиях исторического бытия и развития. Он намеревался представить историю Церкви в “лицах” святых отцов – в плане единого Предания Церкви, положить основы к построению своего рода исторического богословия»[3].
Один из студентов, слушавших лекции Ивана Васильевича в академии, писал о нем в своих воспоминаниях: «...Пожилой муж­чина с аскетически строгим, худым, окаймленным небольшой бо­родой лицом на первый взгляд не привлекал внимания, и только приглядевшись можно было увидеть в его глазах глубокую сосре­доточенность и внутреннюю силу. Последнюю он смог вполне проявить позднее, во время своих неоднократных ссылок и в из­гнаниях, когда в крайне трудных условиях жизни не терял стойко­сти и бодрости духа, перенося лишения с мужеством мученика древних времен, как мне рассказывали об этом живые свидетели его подвигов.
Свои лекции он читал интересно... чувствовалось, что за его словами скрывается глубокое содержание и прекрасное знание своей дисциплины. Философия святых отцов вырисовывалась пе­ред нами как непосредственное продолжение древней эллинской мысли и, одновременно, как глубочайший корректив, исходив­ший из божественного откровения, ко всему ценному, что внесла в мир античность. Христианизированную философию Востока он связывал с аналогичной философией Запада, а затем и с течения­ми западноевропейской средневековой мысли, показывая основ­ное расхождение Востока, с его проникновенным логизмом и софийностью, и Запада, с его односторонними рационалистичес­кими устремлениями, которые привели в конце концов к замене онтологии* узкими рамками гносеологии**.
Член Всероссийского Церковного Собора, доктор богословия, погруженный в древность... он активно откликался на все совре­менное, причем не только по вопросам церковной жизни. В нем не было повального осуждения того нового, что шумело и кипело вокруг. Напротив, он старался понять смысл совершавшихся пе­ремен, понять причины, породившие их именно в данной форме, пытался предсказать то, что последует в дальнейшем...
В обстановке тяжелых и мучительных 1919–1920 годов он пытался провидеть более светлое и отрадное будущее, веря в ду­шевную доброту и неискоренимую ясность мудрости народной, в которой разуверились многие из тогдашних писателей и мыслите­лей. История и философия, особенно философия блаженного Августина, свидетеля древнего катаклизма, над которой Попов работал долго и прилежно, заставляли его и мыслить соответствен­но, не иронизируя над многими тяжелыми нелепостями пережи­ваемой поры, а стараясь осмыслить общий ход истории и наметить хотя бы малый, но светлый прогноз, который ободрил бы челове­ка и дал бы ему силы для жизни и действия. И, в целом, его про­гноз был положительным, хотя уже тогда он предвидел много мрачного и тяжелого в судьбах Русской Церкви на последую­щие годы»[4].
В 1917 году Иван Васильевич был избран членом Поместного Собора от Московской Духовной академии и заместителем пред­седателя по отделу Духовной академии. На Соборе он принимал активное участие в обсуждениях, касающихся высшего духовного образования.
После окончания деятельности Поместного Собора Иван Васильевич преподавал в Московской Духовной академии и в Московском университете. В 1919 и в 1920 годах на время каникул Иван Васильевич уезжал в село Самуйлово Гжатского уезда Смо­ленской губернии.
2 января 1919 года он писал из Самуйлова Михаилу Михайло­вичу Богословскому*: «Доехал до Самуйлова благополучно, хотя и без всякого комфорта. Прежде чем сесть в вагон, пришлось про­стоять на холодной платформе в очереди около пяти часов. Весь поезд состоял из товарных вагонов с железными печками посере­дине... Когда печь топили, в вагоне становилось тепло, но весь он наполнялся дымом, разъедающим глаза, а когда топка прекраща­ется и воздух очищается от дыма, температура в вагоне быстро па­дает. Я поместился под нарами на длинной поперечной доске. Си­деть на ней нельзя, потому что нары не дают выпрямиться, но зато я всю дорогу на ней лежал, а ведь какой-то философ сказал, что ле­жать лучше, нежели сидеть. Гораздо приятнее было ехать на лоша­ди из Гжатска в Самуйлово: зимняя тишина, безлюдье и ровная бе­лая пелена кругом так успокоительно действует на душу, постоян­но возмущенную там, где теперь кипит котел с помоями. В доме у нас все благополучно. После бури крестьянского восстания, унес­шего много бесполезных жертв, все снова успокоилось. В деревне “затишье, снежок, полумгла...”»[5].
5 февраля Иван Васильевич писал ему: «Из Самуйлова думаю выехать 13 февраля, а когда и как доберусь до Москвы – сказать трудно, потому что единственный уцелевший поезд бывает пере­полнен пассажирами и пробраться в вагон на промежуточной станции, каков Гжатск, очень трудно...
Газеты я здесь читаю исправнее, чем в Москве. Мой племян­ник, как народный судья, по обязанности выписывает “Извес­тия”, а раз газеты приносят к вам в дом, трудно воздержаться, что­бы в них не заглянуть. По официальным сообщениям слежу за ужасным ростом голода, болезней и разрухи. На душе тяжелым камнем лежит ожидание еще больших бедствий, а вследствие это­го плохо отдыхаю и поправляюсь, несмотря на самые благоприят­ные условия для здоровья, в которых я живу. И таково не мое толь­ко настроение, но и огромного большинства крестьян. “Сосет за сердце”, говорят они...»[6]
16 марта 1920 года Иван Васильевич писал Михаилу Богослов­скому: «Я живу здесь тихо и спокойно. Конечно, продовольствен­ное положение здесь страшно ухудшилось по сравнению с про­шлым годом. Осенью в мое отсутствие были сделаны лишь очень небольшие запасы. Теперь они подходят к концу, пополнить их уже трудно, потому что все излишки у крестьян отобраны, да и не по карману. С осени у нас были заготовлены рожь и овес... в вось­мидесяти верстах от нас, но никто не соглашается дать лошадь для поездки туда, потому что у крестьян все лошади крайне измучены нарядами для подвозки дров и сена к железной дороге. Хлеба все-таки нам хватает, а кроме того остается только капуста, картофель и молоко в ограниченном количестве. Живем мы в лесу, а дрова достаются с величайшим трудом. Нарубленных дров не про­дают, а отводят деревья на корню, предоставляя покупателям ру­бить их своими средствами. Сами мы по отсутствию сноровки к этому совершенно не способны, а крестьяне за деньги рубить не нанимаются. Пришлось из своих небольших запасов расплачиваться картошкой и старыми штанами, которые в прежнее время стыдно было бы подать нищему. Берут по мере картофеля за са­жень, то есть по довоенным ценам двадцать копеек. Так дешево тогда никто не стал бы работать, но при настоящих ценах на про­дукты это очень дорого. В конце концов дрова нарезали. Теперь задача, как их перевезти. Все время, свободное от этих хозяйствен­ных забот, отдано занятиям, которые идут довольно успешно. В Москве за всю осень не пришлось ничего сделать, но здесь я по­рядочно написал для курса и подготовил материалы для дальней­ших работ...»[7]
3 апреля 1920 года Иван Васильевич писал ему: «Если бы мож­но было, я с большим удовольствием остался бы здесь и на лето. Это было бы очень полезно не только для моего здоровья, но и для хозяйства, которое я предполагаю расширить. Беру себе землю для второго огорода. Не прочь был бы взять одну десятину и в поле, чтобы посеять овса и кормовой свеклы, но у меня нет ни лошади, ни земледельческого инвентаря, а земли безлошадным у нас не да­ют. Во всяком случае, вновь устраиваемый огород надо будет раз­рабатывать, а для этого нужно мое личное присутствие, потому что без меня в хозяйстве все идет очень вяло...
В Гжатске, в Вязьме и более глухих уездных городах нашей гу­бернии свирепствует тиф... Свое письмо Вы заканчиваете мрачны­ми опасениями и выражением безнадежных чувств. Конечно, жизнь наша полна бедствий и не сулит пока ничего хорошего. Но все же будем надеяться на Бога. Душа успокаивается, когда отдал себя на Его волю»[8].
В феврале 1920 года Иван Васильевич писал профессору Пет­роградской Духовной академии Николаю Глубоковскому: «Участь Вашей Академии ожидает и нашу. Я уверен, что в будущем году она функционировать не будет. Из зданий нас постепенно вытес­няют, а денег на содержание Академии у Церкви нет. Это очень горько. Я думаю не о своей личной судьбе: мы все, конечно, где-нибудь пристроимся и найдем себе кусок хлеба... Нет. Не лич­ная судьба, а гибель учреждения, которое любил и которому доб­росовестно служил 26 лет, – вот что угнетает. А затем, хотелось бы оформить все сделанное за четверть века и издать в виде ученого и подробного курса... мои конспекты. Но как это сделать вдали от библиотеки и при отсутствии необходимого досуга...»[9]
После закрытия в 1920 году Духовной академии Иван Василь­евич продолжал до 1923 года преподавать в Московском универси­тете на кафедре философии древних веков.
В связи с обновленческим расколом, возникшим в 1922 году, и с тем, что часть архиереев вернулась в православие, а часть оста­лась в обновленчестве, некоторыми церковными людьми стали составляться списки архиереев – православных и находящихся в обновленческом расколе. Иван Васильевич попросил достать ему такой список своего ближайшего ученика, занимавшегося под его руководством церковной историей и патрологией, Антония Тьевара*. Список этот оказался далеко не полон, и Иван Васильевич, как человек, хорошо знавший церковную жизнь, стал его допол­нять. Весьма важным для такого списка было и настоящее положе­ние епископата, то есть находятся ли архиереи на кафедре или они отправлены в тюрьмы и ссылки. С этой целью Иван Васильевич добавил к нему отдельную графу. Составление такого списка было тем более необходимо, что, по сведениям, дошедшим до Патриар­ха Тихона, на 1925 год намечалось созвать Собор всех Православ­ных Восточных Церквей. Иван Васильевич познакомил с этим списком Патриарха Тихона и спросил его, возможно ли уточнение фамилий архиереев, на что Патриарх ответил, что на память их не знает, и благословил Ивана Васильевича работать над полным списком канонических архиереев Русской Православной Церкви. Предполагалось, что если Собор состоится и на него будут пригла­шены представители Русской Церкви, то Иван Васильевич будет отправлен туда делегатом. При составлении списка канонических архиереев Ивану Васильевичу приходилось постоянно консульти­роваться с митрополитом Крутицким Петром (Полянским).
В 1923 году Иван Васильевич стал хлопотать о получении ви­зы, чтобы выехать для лечения в Чехословакию, но хлопоты оказа­лись безрезультатными. В том же году Патриарх Тихон поручил одному из своих сотрудников передать за границу указ о назначе­нии митрополита Платона (Рождественского) управляющим Северо-Американскими приходами. У того, однако, не было возможности это осуществить, и он обратился за помощью к Ивану Васильевичу, который в свою очередь обратился к знакомому со­труднику Чехословацкой миссии с просьбой переслать письмо и указ Патриарха профессору Новгородцеву, чтобы тот переслал его в Америку. Сотрудник миссии поначалу отказался, сказав, что в политические дела они не вмешиваются, но поскольку Иван Васильевич настаивал, тот попросил разрешения прочитать пере­сылаемый документ, а прочитав и увидев, что это всего лишь офи­циальный указ, согласился его переслать.
10 декабря 1924 года Иван Васильевич был арестован и заклю­чен в тюрьму ОГПУ в Москве. С этого времени закончилась его деятельность на поприще изучения церковной истории и препода­вания патрологии, он сам стал участником этой истории и на сво­ем личном примере должен был показать тот образ христианина, коим прославились и просияли святые отцы и учителя Церкви.
Сразу же после ареста его допросил начальник 6-го отделения секретного отдела ОГПУ Тучков.
– Что вы можете показать о списках архиереев, составленных с целью учета высланных и заключенных советской властью?
– Списки в одном экземпляре я получил от лица, назвать ко­торое не желаю. Списки были написаны от руки чернилами на ли­сте бумаги. Получил я эти списки с месяц тому назад.
– Где вы получали списки?
– Получил я их на своей квартире, продержав их недели две, передал другому лицу – фамилию которого назвать также не желаю.
– Кому вы показывали эти списки и на какой предмет?
– Списков я не показывал, а только один раз приходил к Пат­риарху Тихону осведомиться о некоторых епископах, об их фамилиях.
– Что вам на это ответил Патриарх Тихон?
– Он ответил, что фамилий этих епископов он не знает.
– О каких именно епископах вы интересовались у Патриарха Тихона?
– Теперь не припомню.
– Как часто и по какому поводу вы бываете в Чехословацкой миссии?
– В Чехословацкой миссии в течение лета я был несколько раз, последнее мое посещение состоялось в ноябре сего года. Ходил я туда по своему личному делу – по поводу получения визы на лече­ние в Карлсбаде.
– Велся ли у вас разговор с Чехословацкой миссией о выше­упомянутых списках?
– Такого разговора не велось.
– Велся ли разговор об этих списках с гражданином Тьеваром?
– Разговор с Тьеваром об этих списках был, но не в специаль­ной по этому поводу беседе.
– Сколько раз вы с Тьеваром говорили об этих списках?
– Возможно, несколько раз.
– Давали ли вы Тьевару поручения о дополнении списков и их уточнении?
– Возможно, и давал, но точно не помню.
– Посылали ли вы письмо митрополиту Петру с просьбой дать вам сведения о епископате?
– Да, посылал, но ответа не получал.
Следователь попросил профессора изложить свою позицию относительно советской власти. Иван Васильевич ответил: «Я, как христианин, не сочувствую в современном порядке вещей антире­лигиозному и аморальному уклону; последний, может, отчасти вытекает из первого. Кроме этого, в советском государстве мне не нравится отсутствие некоторых институтов, имеющихся в других государствах, как-то: свободы слова, неприкосновенности лично­сти и так далее; вообще, я принципиальный противник какой бы то ни было диктатуры. Я считаю, что для разрешения социальных проблем метод эволюции предпочтителен методу революции и что задачи социалистической революции были бы вернее разрешены первым путем. В общем же я безусловно подчиняюсь советской власти»[10].
Объясняя, каким образом велась работа над уточнениями све­дений, касающихся современного положения архиереев, Иван Васильевич сказал: «Я имею основание думать, что если бы вопрос о подготовке встал бы перед Патриархом, то обратились бы и ко мне, как к одному из немногих оставшихся в живых профессоров академии. Мне казалось, что для работы Собора по ликвидации обновленческого раскола и информации его же о взаимоотноше­ниях Церкви и государства такой список мог быть полезен. Для со­ставления сведений по существу последней графы, а также для по­лучения сведений в целях пополнения и поправок списка вообще, я обращался к некоторым знакомым, в том числе к Антону Макси­мовичу Тьевару, моему бывшему ученику, которого я знал как преданного делу Церкви, интересующегося текущей церковной жизнью и богословской наукой... Тьевара я просил пособирать, при случае, сведения по существу списка, что последним было ис­полнено в очень небольшой степени и ограничивалось передачей нужных сведений на словах. Главным образом список составлялся только мной, по личным сведениям, из прессы, в порядке частной информации от некоторых лиц, припомнить которых затрудня­юсь, так как сведения эти слагались у меня в голове в течение не­скольких лет...»[11]
В конце декабря 1924 года следователь вновь допросил про­фессора и среди прочего спросил:
– Что вы говорили... относительно способа пересылки спис­ков на Вселенский Собор?
– Я предполагал, что меня может командировать Патриарх на Вселенский Собор в качестве специалиста богослова и эти списки мне были бы в качестве материалов, форма использования их для меня была не ясна. Если бы интересы Церкви того потребовали, я бы на Вселенском Соборе огласил списки полностью.
– Сообщите фамилию лица, которому вы передали на сохра­нение списки?
– Нет, не скажу.
После некоторого перерыва, уже после смерти Патриарха Тихона, когда Местоблюстителем Патриаршего престола стал ми­трополит Крутицкий Петр (Полянский), в конце апреля 1925 года допросы возобновились.
– Вы сможете поручиться, что составленные вами списки пра­вильны? – спросил следователь Ивана Васильевича.
– Нет, поручиться не могу, так как списки мною не законче­ны. Мое намерение было составить их как можно точнее. Это бы­ло необходимо, чтобы не ввести в заблуждение Вселенский Собор.
– Сознаете вы то, что, думая оглашать за границей списки епи­скопата, подчеркивая в списке епископов арестованных, сослан­ных советской властью, не давая объяснений, почему это произо­шло, вы тем самым вызывали враждебное отношение к советской власти со стороны капиталистических государств?
– Я это думал делать в интересах Церкви; как это могли истол­ковать гражданские власти капиталистических государств, это ме­ня не касалось. Я лично думаю, что официальные акты правитель­ства, судебные и другие, компрометировать власть не могут. Я ду­маю, что закон не налагает обязанности на граждан умалчивать об этих актах.
27 апреля Ивану Васильевичу было предъявлено обвинение в «сношениях с представителями иностранных государств с целью вызова со стороны последних интервенции по отношению к со­ветской власти, для каковой цели Поповым давалась последним явно ложная и неправильная информация о гонениях... Церкви и епископата»[12].
На обороте листа с обвинительным заключением Иван Василь­евич написал: «С формулировкой обвинения не согласен. Возраже­ния свои изложу после того, как мне дана будет возможность про­честь формулировку предъявленных статей в кодексе законов»[13].
19 июня 1925 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило Ивана Васильевича к трем годам заключения, и он был отправлен в Соловецкий концлагерь. Туда же был отправлен и его ученик Антоний Тьевар.
Свидетель пребывания Ивана Васильевича на Соловках про­тоиерей Михаил Польский писал о нем: «Иван Васильевич был учителем школы грамотности при Соловецком лагере... Говорить об учено-богословской работе Ивана Васильевича Попова – осо­бая отдельная задача. Во всяком случае, в России патрология, как наука, впервые создана им... Характеризуя его ученость, архиепис­коп Иларион (Троицкий) говорил: “Если бы, отцы и братия, все наши с вами знания сложить вместе, то это будет ничто пред зна­ниями Ивана Васильевича”»[14].
Профессор Иван Васильевич Попов был автором текста обра­щения православных епископов к правительству СССР, известно­го как «Памятная записка соловецких епископов», которое было принято всеми заключенными в Соловецком концлагере архиере­ями. В этом обращении подробно описывались идейные различия между идеологией коммунизма, принятой советской властью за государственную доктрину, и церковным мировоззрением и како­вы сложившиеся на тот момент отношения между Церковью и го­сударством; в нем отмечались общие принципы взаимоотноше­ний между Церковью и государством, основанные на признании закона об отделении Церкви от государства. В этом обращении, в частности, говорилось: «Православная Церковь не может по при­меру обновленцев засвидетельствовать, что религия в пределах СССР не подвергается никаким стеснениям и что нет другой стра­ны, в которой она бы пользовалась полной свободой. Она не ска­жет вслух всего мира этой позорной лжи, которая может быть вну­шена только или лицемерием, или сервилизмом, или полным рав­нодушием к судьбам религии, заслуживающим безграничного осуждения в ее служителях... Свое собственное отношение к государственной власти Церковь основывает на полном и последова­тельном проведении в жизнь принципа раздельности Церкви и государства. Она не стремится к ниспровержению существующего порядка и не принимает участия в деяниях, направленных к этой цели; она никогда не призывает к оружию и политической борьбе; она повинуется всем законам и распоряжениям гражданского ха­рактера, но она желает сохранить в полной мере свою духовную свободу и независимость, предоставленные ей конституцией, и не может стать слугой государства...
В Республике всякий гражданин, не пораженный в политиче­ских правах, призывается к участию в законодательстве и управле­нии страной, в организации правительства и влиянию, в законом установленной форме, на его состав... Церковь вторглась бы в гражданское управление, если бы, отказавшись от открытого об­суждения вопросов политических, стала влиять на направление дел путем пастырского воздействия на отдельных лиц, внушая им либо полное уклонение от политической деятельности, либо опре­деленную программу таковой, призывая к вступлению в одни по­литические партии и к борьбе с другими. У каждого верующего есть свой ум и своя совесть, которые должны указывать ему наи­лучший путь к устроению государства. Отнюдь не отказывая вопрошающим в религиозной оценке мероприятий, сталкивающих­ся с христианским вероучением, нравственностью и дисципли­ной, в вопросах чисто политических и гражданских Церковь не связывает их свободы, внушая им лишь общие принципы нравст­венности, призывая их добросовестно выполнять свои обязаннос­ти, действовать в интересах общего блага, не с малодушной целью угождать силе, а по сознанию справедливости и общественной пользы...
Если предложения Церкви будут признаны приемлемыми, она возрадуется о правде тех, от кого это будет зависеть. Если ходатай­ство будет отклонено, она готова на материальные лишения, кото­рым подвергается, встретит это спокойно, памятуя, что не в цело­сти внешней организации заключается ее сила, а в единении веры и любви преданных ей чад ее, наипаче же возлагает свое упование на необоримую мощь ее Божественного Основателя и на Его обетование о неодолимости Его Создания»[15].
Протоиерей Михаил Польский, вспоминая, как обсуждалось и принималось это обращение к правительству, писал: «В день отда­ния Пасхи, 26 мая 1926 года, в монастырском кремле Соловецкого острова, в продуктовом складе лагеря заключенных, собрались по возможности все заключенные здесь епископы для заслушания доклада другого узника, профессора Московской Духовной акаде­мии Ивана Васильевича Попова. Складом продуктов и их раздачей заключенным заведовал игумен из Казани отец Питирим Крылов, имевший группу сотрудников из духовенства... Отец Питирим предоставил епископам свое помещение для секретного совеща­ния, которое и приняло так называемую “Памятную записку соло­вецких епископов”, должную быть представленной на усмотрение правительства...
Иван Васильевич Попов, благочестивый старец-аскет, про­фессор святоотеческой литературы, автор ценнейших печатных трудов, при составлении “Записки” руководился указаниями старшего среди архиереев на Соловках архиепископа Евгения*. С ним он по преимуществу совещался, но до общего собрания епископов читал “Записку” и небольшой группе епископов и духовенства, подвергая ее многосторонней критике...»[16]
4 ноября 1927 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило Ивана Васильевича к трем годам ссылки, и он был отправлен в ссылку на реку Обь под Сургут.
«Первое время, – писал о нем протоиерей Михаил, – квартир­ные условия были плохие и он не имел возможности заниматься своими учеными трудами, а собирал и сушил грибы, которые по­сылал своим друзьям в центр России, откуда получал посылки. Через несколько месяцев он был переведен в другое место, и там ему было лучше жить. С ним жил ссыльный епископ Онуфрий**, относившийся к нему с особенной любовью. Здесь Иван Василь­евич трудился над сочинением о святителе Григории Нисском»[17].
Находясь в ссылке, Иван Васильевич наладил переписку с на­ходившимся в этих же местах Местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Петром (Полянским), которого он давно и хорошо знал. Через Ивана Васильевича заместитель Местоблю­стителя митрополит Сергий (Страгородский) посылал деньги для митрополита Петра. Пересылая их, Иван Васильевич никогда не говорил, от кого эти деньги, но однажды все же написал, что эти денежные переводы от митрополита Сергия. Узнав об этом, Место­блюститель не счел возможным получать помощь от своего замес­тителя через посредника и отписал Ивану Васильевичу, чтобы тот сообщил митрополиту Сергию, что денег присылать больше не нужно, он ни в чем не нуждается.
11 декабря 1930 года истек срок ссылки, но Ивану Васильеви­чу выехать из Сибири не разрешили. В конце декабря против него было возбуждено новое дело, и 8 февраля 1931 года Особое Сове­щание при Коллегии ОГПУ приговорило Ивана Васильевича к ли­шению права проживания в ряде областей и краев России, с прикреплением к определенному месту жительства сроком на три го­да. В тот же день он был вновь арестован и заключен в тюрьму в Сургуте по обвинению в проведении антисоветской агитации. «Пока я сидел в Сургутском арестном доме, – писал Иван Василь­евич, – в Сургуте была арестована группа крестьян-переселенцев с обвинением по статье 58, пункт 11 (организация... с целью сверже­ния советской власти в Сургуте), к которой я был причислен... С ними в марте был отправлен в тобольскую тюрьму; все лето шло следствие, в конце сентября оно было закончено, и недели через две я был освобожден из тюрьмы и получил три года ссылки в Самарово Тобольской области...» А затем он был переведен в село Реполово Тюменской области.
После опубликования в 1927 году декларации митрополита Сергия (Страгородского) гонения на Церковь не только не умень­шились, но еще более ужесточились, и у многих церковных людей осталось горькое чувство напрасности этой жертвы, и со временем это публичное заявление стало восприниматься как лицемерие, вынужденное не столько церковными соображениями, сколько соображениями личными. Находились, однако, люди, которые всецело разделяли необходимость написания подобной деклара­ции и считали, что нужно идти на любые унижения и ложь ради физического сохранения церковной организации. Бывший секре­тарь Святейшего Синода Михаил Гребинский, хорошо знавший митрополита Сергия и профессора Ивана Васильевича Попова, писал последнему, что он совершенно и безоговорочно согласен с декларацией, так как, благодаря ей, Церковь получает возмож­ность сохраниться физически. Но для Ивана Васильевича такая позиция была неприемлема, и он ответил Гребинскому довольно резко, написав: «Его поступок неизвинителен, и его не могут оправдать никакие выгоды. Его позорная и бесстыдная ложь, явная для всякой тумбы, которая торчит на улице, наносит такой моральный ущерб самому существу дела, который не может быть вознагражден никакими внешними приобретениями. Ослаба, про которую вы пишете, во-первых, совершенно ничтожна по сравне­нию с нанесенным вредом, и во-вторых, явилась “не потому”, а “несмотря на то”. Я не знаю, в какую форму выльется моя оппози­ция, но вопрос об отношении к С. для меня совершенно ясен. Это – Сарзиз*, соучастник и пособник»[18].
Хотя это письмо было личным, Гребинский сделал из него в нескольких экземплярах выписки и стал их рассылать людям, не согласным с позицией Ивана Васильевича, – в частности, он по­слал такие выписки и митрополиту Сергию (Страгородскому). Один из экземпляров выписки был обнаружен у Гребинского во время обыска сотрудниками ОГПУ, и, хотя по выписке нельзя бы­ло понять, кому принадлежало письмо, Гребинский рассказал, что его автором является Иван Васильевич Попов. Впоследствии сле­дователи весьма пристрастно допрашивали Ивана Васильевича об этом письме.
Вернувшись из ссылки в 1934 году, Иван Васильевич поселил­ся в Люберцах под Москвой и восстановил связи с оставшимися в живых учениками и знакомыми по академии. Встречи чаще всего происходили на квартире архиепископа Варфоломея (Ремова), ко­торый приглашал к себе архиереев, приезжавших на сессии Сино­да. В июне 1934 года Иван Васильевич встретился здесь с митрополитом Арсением (Стадницким) и архиепископом Николаем (Добронравовым), с ними же он виделся и при обсуждении церковных вопросов в сентябре 1934 года. В феврале 1935 года на одной из встреч присутствовал митрополит Анатолий (Грисюк).
По показаниям, данным на следствии арестованным архиепи­скопом Варфоломеем, на этих встречах говорилось о том, что Рус­ская Церковь находится в крайне тяжелом положении. Архиепис­коп Николай (Добронравов), высказывая недовольство позицией митрополита Сергия, говорил, что, «вместо того чтобы, как это по­добает главе Церкви, защищать ее интересы»[19], тот «ведет соглашательскую линию в отношении советской власти»[20] и тем самым ухудшает положение Церкви. Архиереи с ним согласились.
По одному делу с архиепископом Варфоломеем в феврале 1935 года было арестовано двадцать два человека. 21 февраля 1935 года Иван Васильевич был арестован. 26 февраля следователь допросил профессора.
– Где состоялась встреча с митрополитом Арсением в 1934 году?
– Я был у него на даче в Пушкино.
– Я имею в виду другую встречу с Арсением.
– Другая встреча имела место на квартире архиепископа Ремова во Всехсвятском осенью 1934 года.
– Кто там был еще?
– Помимо митрополита Арсения, архиепископа Варфоломея и меня, там был еще архиепископ Николай.
– Предшествовала ли этой встрече предварительная догово­ренность?
– Да, предшествовала.
– Какие вопросы тогда и в 1935 году на этих встречах об­суждались?
– Вопросов никаких не обсуждалось, были разговоры чисто житейские.
– Вновь настаиваю на правдивых ответах. Я располагаю дан­ными, что эти встречи были по своему характеру совещаниями, на которых обсуждалось положение Церкви в СССР.
– Я это отрицаю.
– Как же вы это отрицаете, когда на этих совещаниях, участ­ником которых вы являетесь, всеми присутствующими констати­ровалась гибельность для Церкви линии, проводимой митрополи­том Сергием.
– Я повторяю, что этих вопросов мы не касались.
На этом допросы были окончены. 26 апреля 1935 года Особое Совещание при НКВД СССР приговорило Ивана Васильевича Попова к пяти годам ссылки в Красноярский край. Во время обыс­ка сотрудники НКВД забрали у него некоторые предметы, не имевшие отношения к следствию, и Иван Васильевич, приехав на место ссылки в деревню Волоковское Пировского района Красно­ярского края, 28 ноября 1935 года отправил заявление в НКВД, в котором писал: «При моем аресте 22 февраля сего года в моей квартире... у меня были отобраны... 12 столовых серебряных ло­жек, 8 чайных серебряных ложек, одна десертная серебряная лож­ка, золотой нагрудный крестик, две сберегательных книжки с остатком по 5 рублей каждая, одна торгсиновская книжка с остат­ком на 12 рублей 20 копеек и две столовых ложки белого металла... альбом с семейными фотографиями, альбом с фотографическими видами моей родины, мое сочинение в рукописи под заглавием «Дидим Слепой» и документы: справка из Московского универ­ситета о продолжительности моей службы в нем в качестве про­фессора и два удостоверения о моей службе в философском исследовательском институте, состоявшем при 1-м Государственном университете...
Прилагая при сем доверенность на имя “Помощи Политичес­ким Заключенным”, прошу НКВД выдать этому учреждению для возвращения мне как перечисленные ценности, так и перечислен­ные предметы, взятые для следствия. При этом считаю необходи­мым объяснить, что не могу представить квитанции на отобран­ные у меня ценности, которая была выдана мне на руки при пере­воде меня из изолятора НКВД на Лубянке, куда я был доставлен после ареста, в Бутырскую тюрьму, и не могу указать ее номера, который своевременно не записал. Квитанция эта была у меня отобрана в Бутырской тюрьме при объявлении мне постановления Особого Совещания о моей ссылке для затребования по ней, как мне объяснили, из Лубянского изолятора подлежащих возвраще­нию мне моих ценностей (вечером 1 мая), но через два дня я был уже вызван на этап для отправления на место ссылки, и при этом мне не выдали ни ценностей, ни отобранной квитанции, объясняя это тем, что квитанция и ценности еще не присланы из Лубян­ского изолятора. Ввиду этого я просил администрацию тюрьмы оставить меня до следующего этапа, чтобы получить перед отправлением или мои ценности, или отобранную квитанцию, но разре­шения на это не получил и вынужден был уехать, не добившись возвращения мне документа на отобранные ценности... прошу... выдать мои ценности и другие перечисленные предметы “Помо­щи Политическим Заключенным”»[21].
Через некоторое время Ивана Васильевича перевели в село Игнатово того же района и поселили в доме пастуха. Дом состоял из двух половин, Ивану Васильевичу выделили отдельную комна­ту, жена хозяина готовила ему пищу. В ссылке у него было много книг, присланных ему друзьями, так что в какой-то мере он смог продолжить свои научные занятия. Но началась новая волна гонений, когда всех ссыльных и находящихся в лагерях по приказанию Сталина и советского правительства стали вновь арестовывать и большей частью расстреливать. 9 октября 1937 года был арестован и заключен в тюрьму в Енисейске и Иван Васильевич Попов.
11 октября был допрошен в качестве свидетеля один из ссыль­ных по фамилии Виолович, который показал об Иване Васильеви­че: «Отбывая срок ссылки в селе Игнатово, где также находился Иван Васильевич Попов, мне неоднократно приходилось вести разговоры с Поповым на политические темы. Будучи чрезвычайно осторожен и всячески смягчая впечатления, Попов все же стал выражать свои контрреволюционные взгляды... в разговоре с Попо­вым 7 июня 1937 года последний... заявил: “Экспедиция на Север­ный полюс, так шумно рекламируемая нашими газетами, есть средство и попытка отвлечь внимание масс от политической зло­бы дня, смазать наиболее серьезные и острые противоречия”.
Продолжая разговор, Попов привел другой пример контррево­люционного содержания: “Стахановское движение есть тоже та­кая попытка создать шумиху вокруг пустяковых вопросов, кроме этого есть отрицание проблемы качества работы и погоня за коли­чеством; успехом у масс эти методы работы пользоваться не мо­гут”. Я возражал Попову, что приведенные им примеры не отвеча­ют действительности, но Попов настаивал на своем.
Второй раз мне с Поповым пришлось встретиться 19 июня 1937 года после вынесения приговора над шпионами-фашистами восьмерки Тухачевского... По поводу расстрела этой шпионской восьмерки Попов высказал свои контрреволюционные взгляды следующего содержания: “Расстрел восьми крупных военных ра­ботников, а также последние репрессии вообще показывают, что монолитность ВКП(б) есть мыльный пузырь, так как на самом де­ле мы видим уход из партии и расстрел самых видных ее деятелей, в прошлом ее организаторов. Законы революции вообще таковы, что самые ее видные деятели всегда пугаются широты и размаха того движения, которое они вызвали, и идут на эшафот; так было во Французской революции, так происходит и сейчас в СССР”. На мой вопрос о том, почему, по его мнению, везде разоблачают шпи­онов и диверсантов, Попов ответил: “Это явилось результатом то­го, что всех зажали, говорить позволяют и высказываться только в смысле восхваления и славословия. Нужно думать, что сейчас сви­репствуют сильные репрессии, многие люди пользуются этим мо­ментом для сведения личных счетов...” Надо заметить, что за по­следнее время Попов свою контрреволюционную деятельность активизировал, более откровенно, открыто стал высказывать свои контрреволюционные взгляды. Я приведу такой факт.
В сентябре 1937 года Попов пригласил меня зайти к нему на квартиру, где, разговаривая на разные темы, Попов прямо выска­зал свои социально-политические взгляды; он говорил: “Я считаю абсурдными всякие разговоры о классовой борьбе: классовой борьбы не существует – все это вздор и чепуха. Я всегда был и остаюсь идеалистом, и, по-моему, не какая-то экономическая и классовая борьба является двигателем истории, а духовные инте­ресы разных наций. Руководящая же роль в развитии истории, ко­нечно, принадлежит религии”.
19 сентября 1937 года, когда колхозники изучали положение о выборах в Верховный Совет СССР, на сей счет Попов выразился: “После опубликования новой конституции отсутствие настоящей свободы и демократии дало себя еще больше почувствовать, ибо конституция опубликована только для внешнего употребления и представляет клочок бумаги, на деле же народам СССР она абсолютно никакой свободы не дает”. В беседе с Поповым 8 октября 1937 года по вопросу “национальной политики” Попов говорил, что “советская власть ведет неправильную национальную полити­ку. Там, где на самом деле не было ничего национального, ника­кой национальной культуры, большевики вопили о национальном самоопределении, о культивировании и чистоте национальной культуры. Неудивительно, что теперь сказывается результат этой политики. Потому эти люди и стали шовинистами, так как разду­ли национальное самоопределение и создавали национальные культуры там, где их не было. Это лишний раз говорит о несостоя­тельности и непрочности политики коммунизма”.
В заключение всего показанного мною в протоколе допроса заявляю, что Иван Васильевич Попов враждебно настроен к поли­тике партии и советской власти. Высказываемые Поповым контр­революционные взгляды я не разделял и всегда старался в таких случаях удаляться от Попова».
В тот же день был допрошен хозяин дома, в котором жил про­фессор. Он показал: «Припоминаю такой разговор Попова, что “советская власть с крестьян-колхозников налоги берет разными платежами, что раньше этого не было”. Он еще много таких контрреволюционных слов говорил, всего сейчас не припомнишь, и многое я у него не понял, так как немного недослышу».
На следующий день, 12 октября, следователь допросил Ивана Васильевича.
– Кого из знакомых вы имеете за границей, назовите их име­на, фамилии и адреса.
– Из знакомых за границей, например в Париже, проживает мой бывший товарищ по академии митрополит Евлогий Георгиев­ский, Иван Александрович Ильин, бывший профессор Москов­ской Духовной академии, проживает в Швейцарии, а Павел Ива­нович Новгородцев в Праге. Связи с ними я никакой не имею.
– Откуда вы знаете указанных лиц, адреса, место нахождения?
– О месте нахождения Новгородцева и Ильина мне кто-то со­общал, или же я слышал еще в Москве, сейчас точно не помню. Что касается митрополита Евлогия Георгиевского, я знал из пере­писки, которую он вел с митрополитом Сергием, заместителем Местоблюстителя Патриаршего престола; с Сергием я знаком по академии, в то время он был профессором Духовной академии, а затем инспектором. Кроме того, я виделся с ним в 1934 году в Москве.
– Разговоры проходили у вас на политические темы?
– Разговоры проходили о нашей прежней работе, учебе, весь разговор был воспоминанием из жизни академии, был и разговор относительно экспедиции на Северный полюс. По этому вопросу был разговор и с Виоловичем, я говорил, что полету экспедиции на Северный полюс слишком много уделяют внимания в газетах, пишут все одно и то же, так что становится скучно читать.
– Следствие располагает материалами, что вы совместно с Виоловичем проводили агитацию контрреволюционного содер­жания по вопросу стахановских методов труда. Расскажите следст­вию об этом.
– Стахановскими методами труда я никогда не интересовался, так как это от моих интересов далеко, и читать и разговаривать об этом мне скучно, я занимаюсь наукой отвлеченного порядка.
– Следствие требует от вас дать по этому вопросу правдивые показания.
– Я говорю только правду и добавить ничего другого не могу.
– Следствием установлено, что вы высказывали контрреволю­ционные взгляды по вопросу новой конституции, в частности о репрессиях. Расскажите, как это было.
– В отношении новой конституции я говорил, что наравне с утверждением конституции должен измениться и уголовный ко­декс в сторону смягчения репрессий, что конституция в данный момент выполняется частично, полностью в действие по всем статьям не применена. По национальному вопросу я говорил, что имеются изменения в части развития национальной куль­туры; что касается контрреволюционной агитации, ее я не проводил.
– Свидетельскими показаниями Павловой и других установ­лено, что вы выражали недовольство политикой ВКП(б) и совет­ской власти, что якобы в Советском Союзе насильно уничтожают религию. Подтверждаете это?
– Не помню, в какое время и где, но я говорил, что религия в Советском Союзе поставлена в очень тяжелое положение, что много имеется еще религиозных людей, которые бы желали мо­литься в церкви, но ввиду больших налогов они открыть церковь не в состоянии; других каких-либо разговоров контрреволюцион­ного содержания я не вел.
– Были ли разговоры по вопросу безработицы и что на сей счет вы высказывали?
– Да, разговор о безработице был, я говорил лично о себе, что, вернувшись в 1934 году из ссылки, я продолжительное время не мог найти себе работу и что впоследствии устроился на работу, и то с большим перерывом, такое же положение может случиться и после освобождения из ссылки и сейчас; относительно вообще безработицы в Советском Союзе я не говорил.
– Следствие располагает материалами, что вы высказывали пошлые клеветнические слова по адресу руководителей партии и советского правительства. Скажите, чем это было вызвано.
– Не помню таких разговоров, возможно, что-нибудь в отно­шении зажима критики я говорил, о которой за последнее время много пишется в газетах.
– Следствие настаивает на том, чтобы вы дали откровенные показания по поводу клеветы на руководителей партии и совет­ского правительства.
– Я сказал, что подобных разговоров сейчас не помню и ниче­го по этому вопросу пояснить не могу.
– Следствием установлено, что вы по поводу последнего про­цесса над восемью фашистскими шпионами высказывали сожале­ние о них, говорили о неустойчивости и немонолитности партии ВКП(б).
– Разговор по поводу расстрела этой восьмерки был, но жалеть я их не жалел; что касается неустойчивости и немонолитности партии, это действительно так, поскольку в партии образовались три фракции: троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы; ясно, что при таких разногласиях партия не может быть монолитной.
6 ноября следователь снова вызвал Ивана Васильевича на до­прос и спросил:
– Вы работали в Духовной академии и готовили кадры свя­щенников?
– Да, на протяжении тридцати лет моей службы в Духовной академии я в основном готовил и воспитывал священнослужителей, так как и цель Духовной академии была направлена на выпуск епископов и священников.
2 декабря была устроена очная ставка со лжесвидетелем, кото­рый подтвердил все данные им ранее показания, после чего следо­ватель спросил профессора:
– Вы подтверждаете показания свидетеля?..
– Нет, показания... я не подтверждаю и виновным себя не признаю.
Когда свидетеля увели, следователь еще раз спросил Ивана Васильевича:
– Признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам об­винении?
– Виновным себя в предъявленном обвинении... не признаю.
3 декабря 1937 года следствие было закончено. В енисейской тюрьме Иван Васильевич встретил день своего рождения, ему ис­полнился семьдесят один год. 5 февраля 1938 года тройка НКВД приговорила Ивана Васильевича к расстрелу[22]. Иван Васильевич Попов был расстрелян 8 февраля 1938 года в 9 часов вечера, в канун празднования памяти вселенского учителя и святителя Иоанна
Златоустого, имя которого он, по-видимому, и носил.
Один из очевидцев жизни мученика в соловецком узилище пи­сал о нем: «В светском звании Иван Васильевич был истинным монахом, безбрачным и девственником, смиренным тружеником, воздержником в пище и питии, благоговейным молитвенником к Богу. Сему все знавшие его – свидетели. Имея дар благодати Божией – слово знания (1 Кор. 12, 8), он трудами удесятерил талант, послужил им Церкви с великой пользой и прославил ее своей мученической кончиной»[23].
 
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 339-367

Примечания

* Тертуллиан (ок. 160, Карфаген – после 220, там же), христианский богослов и писа­тель. Выступал в Риме как судебный оратор; приняв христианство, около 195 года вер­нулся в Карфаген.
* Ферейн – общество, союз.
* Онтология – философское учение о бытии.
** Гносеология – теория познания, раздел философии.
 
* Богословский Михаил Михайлович (1867–1929), ординарный профессор Москов­ской Духовной академии и Московского университета, читавший курс русской граж­данской истории. С 1921 года – член Академии наук. Автор около 90 работ по русской истории.
 
* Преподобномученик Серафим (в миру Антоний Максимович Тьевар) прославлен Русской Православной Церковью в Соборе новомучеников и исповедников Россий­ских. Память празднуется ноября 23/декабря 6.
 
* Архиепископ Евгений (Зернов). Впоследствии митрополит Нижегородский. Рас­стрелян в 1937 году. Прославлен Русской Православной Церковью. Память празд­нуется сентября 7/20.
** Епископ Елисаветградский, викарий Одесской епархии Онуфрий (Гагалюк). Впо­следствии архиепископ Курский и Обоянский. Расстрелян в 1938 году. Прославлен Русской Православной Церковью. Память празднуется мая 19/ июня 1.
 
* Саркис (Сарзиз) – персонаж армянской мифологии, перенявший функции древне­го божества ветра и бури. Сарзиз – красавец, вооруженный всадник на белом коне; поднимает ветер, бурю, метель. Душит тех, кто его не почитает, помогает взывающим о помощи. Всегда содействует влюбленным, которые обращаются к нему за помощью, поэтому его часто называют «осуществляющим заветную мечту».
 


[1] ЦИАМ. Ф. 229, оп. 4, д. 3158, л. 1-14; д. 5166, л. 5-41; д. 5167, л. 1-5.
[2] ОР РГБ. Ф. 280, к. 18, д. 23, л. 9-16.
[3] Богословские Труды. Сборник 30. М., 1990. К.Е. Скурат. «Патрологические труды профессора МДА И.В. Попова». С. 83-116.
[4] Сергей Волков. Возле монастырских стен. М., 2000. С. 106-108.
[5] ОПИ ГИМ. Ф. 442, д. 53, л. 181.
[6] Там же. Л. 183-184.
[7] Там же. Л. 191-192.
[8] Там же. Л. 189-190.
[9] Сосуд избранный. История российских духовных школ. Составитель Марина Склярова. СПб., 1994. С. 258.
[10] ЦА ФСБ России. Д. 40838, л. 9.
[11] Там же. Л. 11.
[12] Там же. Л. 49.
[13] Там же. Л. 49 об.
[14] Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Т. 1. Джорданвилл, 1949. С. 201-202.
[15] Там же. С. 177.
[16] Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Т. 1. Джорданвилл, 1949. С. 164-165.
[17] Там же. С. 200.
[18] УФСБ России по Свердловской обл. Д. П-36640, л. 38.
[19] ЦА ФСБ России. Д. Р-34383. Т. 2, л. 193.
[20] Там же.
[21] Там же. Л. 248-249.
[22] УФСБ России по Красноярскому краю. Д. П-18234.
[23] Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Т. 1. Джорданвилл, 1949. С. 202.