Месяцеслов

Месяцеслов (550)

Священномученик Сильвестр родился 1 июня 1860 года в селе Косовка Сквирского уезда Киевской губернии в семье диакона Льва Ольшевского и в крещении был наречен Иустином.
Когда пришло время, родители определили Иустина в Киевскую Духовную семинарию, где он обратил на себя внимание начальства прилежанием к богословским наукам, добрым нравом, молитвенной настроенностью души, и юношу рекомендовали в чтецы к знаменитому богослову-догматисту, профессору академии архимандриту Сильвестру (Малеванскому), впоследствии епископу Каневскому, викарию Киевской епархии и ректору Духовной академии. Архимандрит Сильвестр имел слабое зрение, и в обязанности чтеца входило чтение ему вслух сочинений богословского характера. Иустин был в это время, как он сам как-то выразился, «очами и пером» ученого-богослова и монаха-подвижника. При ближайшей технической помощи Иустина Ольшевского архимандритом Сильвестром были написаны первые два тома из пятитомного труда «Догматическое богословие».
Совместная работа в течение длительного времени сроднила ученика и учителя, установила между ними прочную связь, которая осталась неизменной до самой блаженной кончины епископа Сильвестра. Большое воспитующее влияние оказал на юношу и подвижнический образ его жизни. Архимандрит Сильвестр имел твердый, решительный, но чрезвычайно добрый характер и проводил жизнь аскета-подвижника и ученого-трудолюбца, отличался милосердием, и если у него появлялись какие-либо материальные средства, то он их всегда раздавал неимущим. После смерти он не оставил никакого состояния, а имевшиеся скудные средства и пенсию завещал употребить на свое погребение и поминовение и раздать нищим.
Счастливая близость Иустина Ольшевского к такому подвижнику, каким был архимандрит Сильвестр, способствовала выработке и углублению его собственного религиозно-нравственного мировоззрения, помогла ему избежать юношеских блужданий и в дальнейшем шествовать по узкой, но твердой стезе – сначала православного миссионера, затем священника, а впоследствии и архипастыря.
В 1883 году Иустин окончил Духовную семинарию. В том же году архимандрит Сильвестр рекомендовал одаренного, трудолюбивого и высоконастроенного юношу к поступлению в Киевскую Духовную академию, которую тот окончил в числе первых кандидатов в 1887 году, во все время обучения пользуясь духовным и научным покровительством владыки Сильвестра.
Другим обстоятельством, определившим последующие занятия Иустина, стало близкое знакомство с различными рационалистическими и мистическими сектами. Во время обучения в семинарии и академии он все каникулы проводил в своей семье, в селе, где служил его отец. Село и весь район были заполонены штундистами. Молодой богослов заинтересовался этой, тогда еще новой, сектой и, учась в академии, начал внимательно исследовать мировоззрение сектантов, их быт, с тем чтобы знать, каким образом может успешно воздействовать на них православный миссионер.
Видя, с какой быстротой распространяются различные секты и сектантские учения, Иустин Ольшевский принял решение сразу же после окончания академии посвятить себя служению миссионерскому делу. 27 октября 1887 года он был назначен учителем церковноприходской школы в селе Липовка Киевского уезда; 15 января 1888 года – переведен преподавателем Закона Божия в двухклассное министерское училище в местечке Шпола того же уезда, одного из беднейших в губернии, почти целиком зараженного штундизмом.
Основательно ознакомившись с учением секты, Иустин Львович пришел к мысли, что деятельность светского миссионера может принести больше плодов, чем миссионера из духовенства. Он письменно изложил свои соображения по этому поводу в докладной записке митрополиту Киевскому Платону (Городецкому).
Соображения и доводы, изложенные в записке, были полностью приняты, и 7 марта 1889 года Иустин Львович был назначен миссионером Киевской епархии и утвержден учителем церковно-приходской школы Киевского Свято-Владимирского Братства. Для того времени назначение епархиальным миссионером лица светского звания было большой редкостью, встречались лишь единичные случаи, подобные миссионерскому служению Константина Голубева в Саратовской епархии, – обычно это было связано с выдающимися качествами самого миссионера.
В результате практической деятельности Иустина Ольшевского на поприще просвещения сектантов и обличения их лжеучений появился его труд под заглавием «Обличение штунды в библейских текстах». Этот труд многократно впоследствии переиздавался и явился ценнейшим пособием для миссионеров и пастырей.
В 80-90-х годах ХIХ века во многих епархиях стремительно множились секты, не составляла исключения и епархия Полтавская; сюда в это время был назначен епископом выдающийся церковный деятель и подвижник преосвященный Илларион (Юшенов). В бытность свою наместником Киево-Печерской Лавры преосвященный Иларион познакомился со студентом академии Иустином Ольшевским. Последний, тяготея к монашескому образу жизни, часто посещал Лавру, ее святыни, монашескую братию и ее благочестивого наместника.
Став Полтавским епископом, преосвященный Иларион в 1890 году пригласил Иустина Львовича преподавать всеобщую и русскую гражданскую историю в Полтавской Духовной семинарии, а также исполнять послушание епархиального миссионера[1]. С этого времени его более чем двадцатилетняя миссионерская деятельность была связана с Полтавской епархией.
Будучи миссионером и общаясь с самыми широкими слоями народа, Иустин Львович приобрел опыт, какой не всегда бывает у приходского священника. Его слушателями были и непоколебимые в вере православные, и колеблющиеся в своих убеждениях, и вовсе отпавшие от веры, и раскольники, именующие себя старообрядцами, и сектанты, и даже малочисленные еще в то время толстовцы. Свои наблюдения, соображения и предложения, касающиеся сектантского движения и его опасности для православия, Иустин Львович изложил в пространном докладе под названием «Задачи нашей противосектантской миссии», который он прочел на публичном заседании Полтавского Комитета Миссионерского Общества. Имея прекрасную богословскую подготовку, а также большой опыт работы с сектантами, он исчерпывающе обосновал причины возникновения сектантского движения в России, причины его успеха, а также указал меры по преодолению этого пагубного явления.
Известный миссионер и чиновник особых поручений при Святейшем Синоде В.М. Скворцов, вспоминая впоследствии о времени, когда ему вместе с Иустином Львовичем пришлось начинать миссионерское дело в Киевской и Полтавской епархиях, писал: «Мы с Иустином Львовичем Ольшевским являемся передовыми по времени деятельности миссионерами. Я в Киеве несколько раньше выступил на непроторенную миссионерскую стезю, Иустин Львович – немного позже. Он первый из ученых – кандидатов Духовной академии – взял на себя научную разработку штундизма, и его работы сохраняют свою свежесть и высокую ценность и в настоящее время. Его записка о миссионерстве... напечатанная в “Руководстве для сельских пастырей”, открывает собой эру в истории нашей внутренней миссии.
До того времени считали, что миссионерами могли быть лишь лица, облеченные священным саном. И в это время мы с Иустином Львовичем выступили на непроторенную дорогу. Тогда не было ясно и точно выражено учение штундистов, приходилось идти ощупью, самим прокладывать путь... Самому ходить в собрания штундистов и здесь на опыте убедиться, что полученными в академии знаниями не всегда можно успешно отразить нападки штундистов. Они мыслят и толкуют слово Божие иначе, чем мы, и для успеха миссии среди них нужны особые приемы. Для достижения своих целей и унижения духовенства они не брезгают никакими средствами. Вот один из многих примеров. В конце беседы штундист обращается к отцу благочинному с просьбой написать приходскому священнику – истолковать им семнадцатую главу Послания к римлянам. Благочинный удовлетворил просьбу. Нужно было видеть радость штундистов, когда они получили для передачи записку об истолковании несуществующей главы.
Много причин появления и развития штунды. Одной из них является небрежение духовенства к своему высокому служению. “Нам, спящим”, враг всеял плевелы, и они утвердились и разрослись за счет православных. В первые годы моей миссионерской практики пришлось иметь неприятное дело с фактом укрывательства штунды. В Киев начали доходить слухи, что в весьма населенном местечке Богуславе неблагополучно, что сильное штундистское движение захватывает православное население. На запрос епархиального начальства местный отец протоиерей ответил, что там всего два штундиста. Когда я поехал туда, то оказалось, что их там двести и две трети прихода колеблющихся.
И вот в эту пору выступил на миссионерское поприще Иустин Львович Ольшевский и начал печатать в “Руководстве для сельских пастырей” свое “Обличение штундизма в библейских текстах”.
Эти миссионерские записки тогда обратили внимание всех заинтересованных в борьбе со штундой. Теперь эта книга вышла вторым изданием и, как написанная лицом, стоявшим у живого дела, сохраняет полную ценность и в настоящее время»[2].
Наблюдая сектантское движение и его развитие в государстве и среди народа, Иустин Львович увидел масштаб и значение той угрозы, которая нависла со стороны сектантства над русским народом и над самим существованием государства.
В публичной речи, обличая штундистские заблуждения, Иустин Львович сказал: «Всем видно и известно, что те из славянских народов, которые неизменно верны остались Православию, каковы русские, черногорцы, сербы, болгары, Господь благословил государственной самостоятельностью и всяким благополучием. Наоборот, остальные славяне (чехи, поляки, хорваты) потеряли Православие, но вместе с тем потеряли и государственную самостоятельность, должны были подчиниться, и теперь подчиняются влиянию и власти чужих народов, именно немцев, для которых чуждо и даже неприятно благополучие славян. Когда-то жили славяне на берегах Балтийского и Немецкого морей, но и их теперь уже нет: вместе с потерею Православия они потеряли и самое существование свое. Таким образом в судьбах славянских народов Господь ясно показал, что только при верности Православию славянам обеспечено государственное благополучие и что с потерею Православия славянам угрожает наказание Божие в виде потери государственной самостоятельности...
И вот... в это время среди нас находятся люди, которые без сожаления, со злорадством меняют полученную от предков святую православную веру на веру, чуждую нам, выдуманную немцами недавно, известную под именем штунды и баптизма... Эти люди проматывают полученное от предков дорогое наследство – святую веру, проматывают на пользу, на радость, на потеху нашим внешним и внутренним врагам... Что может быть печальнее этого?
Теперь вы видите, что эти отступники, штунда разных наименований, суть изменники и враги святой Церкви, изменники и враги государства, изменники и враги всего славянства. Посему на всех нас, славянских сынах Православной Церкви и Русского государства, лежит прямая обязанность бороться со врагом – штундой. К борьбе призывает нас долг веры, долг гражданский и мощное слово нашего Государя. Поэтому соединенными усилиями будем поборать врага: кто словесным увещанием и вразумлением заблуждающихся, кто ограждением своих ближних и дальних от проникновения к ним сектантской заразы, кто путем прямого пресечения сектантских действий посредством законных мер. Будем верить, что в сем святом деле поможет нам Сам Господь!»[3]
Иустин Львович вполне сознавал, насколько большая ответственность лежит на православном русском народе перед народами, хотя и входящими в единое с ним государство, но еще не просвещенными спасительной Христовой верой. Выступая с докладом в общем собрании Полтавского Миссионерского Общества, Иустин Львович сказал: «Кто искренне предан и любит свою православную веру, тот не должен оставаться равнодушным при виде целых областей и племен, входящих в состав нашего обширного отечества и доселе остающихся в язычестве, – по мере своих сил он должен оказывать содействие в обращении их ко Христу. Научение есть величайшее проявление христианской любви и милосердия к ближнему. “Просветить народы, сидящие во тьме и сени смертной, верою в Иисуса Христа есть высокое назначение народа Российского; племена инородческие преданы ему Провидением для того, чтобы он передал им тот же дар Божий (святую веру), который самому ему передан от народа, предварившего нас в Царствии Божием”, – справедливо говорит один знаменитый наш миссионер – архимандрит Макарий (Глухарев)*.
Но миссионерство наше, кроме значения религиозного, имеет чрезвычайно великое значение и государственное. “В состав обширного русского царства входит много разных племен и народностей – магометан и язычников; исторические судьбы нашего отечества и в последнее время складываются так, что русское владычество продвигается все далее и далее в глубину Азии, подчиняя себе все новые и новые иноверные племена и народности. Но стоит существенная нужда связать внутренним образом эти племена с русским государством и народом, сделать их своими для нас. И вот многовековой опыт нашей же собственной истории непреложно свидетельствует, что приобщение инородцев к русской гражданственности происходит вернее и успешнее всего путем обращения их в христианство; святая вера Христова могущественнее всяких других средств смягчает и преобразует их понятия, нравы и образ жизни и сближает их с русским народом”. Для культурного развития и органического слияния с нами в одно политическое тело необходимо насаждение среди них православного христианства. У нас происходит, таким образом, как раз обратное тому, что называют на Западе “культурной борьбой”; у нас православное миссионерство есть, таким образом, деятельность не только во славу имени Христова, но вместе с тем – на пользу и благо государства. О, если бы это убеждение стало достоянием всего православно-русского общества!»[4]
Как прекрасно зарекомендовавший себя и опытный миссионер, Иустин Львович был направлен на 2-й миссионерский съезд, проходивший в июне 1891 года в Москве[5].
Исполняя послушание епархиального миссионера, Иустин Львович постоянно командировался в села Полтавской епархии, где приходские священники не могли справиться с растущим сектантским движением. В январе 1892 года он побывал в миссионерских командировках в селах Герклев и Еремеевка Золотоношского уезда. Епархиальным начальством было признано, что миссионерские поручения им были исполнены с большим успехом.
Увидев в лице Иустина Львовича столь ревностного труженика, епископ Полтавский Иларион предложил ему принять сан пресвитера. Иустин Львович согласился с предложением преосвященного, но с условием, что ему будет разрешено посвящение в сущем состоянии, то есть неженатым. На запрос преосвященного Святейший Синод дал свое разрешение, и 2 февраля 1892 года, в праздник Сретения Господня, преосвященный Иларион, епископ Полтавский, при совершении Божественной литургии в Свято-Троицкой семинарской церкви рукоположил миссионера во священника к полтавскому кафедральному Успенскому собору[6].
Впоследствии в отчете о многолетней миссионерской деятельности отца Иустина «Полтавские епархиальные ведомости» писали, что когда отец Иустин принял священный сан в сущем состоянии, то «сразу же повел жизнь истинного монаха в миру; этот великий жизненный шаг его встречен был духовенством с некоторым недоверием. Но шли годы, и это недоверие сменилось чувством беспредельного уважения. Стало ясно, что отец Иустин являет в своем лице пастыря высокого христианского душенастроения и мировоззрения, пастыря исключительной силы воли и характера. Отсюда начинается его огромное духовное влияние на пастырство епархии, которому он светил нравственным светом своего христианского жития. Миссионерская деятельность отца Иустина еще более сближала его с духовенством в трудах на ниве Божией, укрепляя чисто пастырские связи с ним»[7].
Для полтавской паствы и духовенства оказалась особенно значима и многоценна деятельность отца Иустина по организации богословских чтений для интеллигенции и его личное в них участие. Прочитанные на этих чтениях лекции составили глубоко содержательную книгу под названием «В вере ли вы?». Памятником просветительской деятельности отца Иустина в Полтаве стало созданное по его инициативе «Братство законоучителей и педагогов в память отца Иоанна Кронштадтского», которым он руководил в течение многих лет. По его инициативе и при его участии был издан Переяславский Полтавский Патерик, а также его собственные труды: «Обличение штундизма в библейских текстах», «Борьба со штундой» (по просьбе Киевской духовной консистории это издание было разослано во все приходы Киевской епархии), «Миссионерская программа Закона Божия», которая была одобрена 3-м Всероссийским миссионерским съездом и принята к исполнению первым чрезвычайным собранием Училищного совета при Святейшем Синоде.
7 декабря 1893 года за плодотворный миссионерский труд отцу Иустину была выражена благодарность с внесением в формуляр от епархиального архиерея[8].
1 апреля 1894 года отец Иустин был перемещен на кафедру гомилетики, литургики и практического руководства для пастырей Полтавской Духовной семинарии. 3 сентября епископом Полтавским была выражена благодарность отцу Иустину за его ревностные труды по руководству священников в борьбе со штундою; 15 октября 1896 года он был назначен епархиальным наблюдателем церковных школ Полтавской епархии[9].
Отец Иустин был истинным нестяжателем и, не имея ничего из имущества, проводил жизнь строго монашескую; он жил в скромной келье при монастырской гостинице, все свое время отдавая молитве, чтению слова Божия, объездам епархии, руководству вверенных ему школ и многочисленным миссионерским беседам. Летние каникулы отец Иустин посвящал сугубому молитвенному подвигу и паломничеству на Святую Землю или в русские обители, но когда на время каникул выпадали миссионерские съезды, он принимал в них деятельное участие. Все всероссийские и местные миссионерские и церковно-школьные съезды имели его своим участником. В это время им была издана программа миссионерских дополнительных уроков по Закону Божию, которая стала первым руководством для законоучителей-миссионеров.
Особое отношение было у отца Иустина к школе и детям. По внешнему своему положению он не был монахом, и некоторые, не зная его хорошо, спрашивали о его семье и детях. Таковым он неизменно отвечал, что насчитывает у себя до пятидесяти тысяч богоданных ему детей. Для школьного персонала он был непосредственным начальником, но его никто не боялся как начальника. Посещение им школы никогда не воспринималось учителями как ревизия их деятельности – его встречали, как самого дорогого гостя. Учителями его визиты воспринимались как долгожданная награда за их тяжелый труд. Он приносил в школу богатство знаний, которыми спешил поделиться, богатство личного опыта и высокого духовного настроения. Не только учителя, но и дети с трепетом и нетерпением ожидали приезда отца Иустина.
Пробыв весь день в школе, он вместе с учащими и учащимися выслушивал вечерние молитвы. После молитв все брали благословение, но никто не расходился, никому не хотелось уходить. Все как будто ожидали чего-то. И здесь раздавался робкий голос какой-нибудь ученицы: «Отец Иустин, расскажите нам что-нибудь! Пожалуйста!» Все присоединялись к просьбе, отец Иустин садился, и все быстро и бесшумно рассаживались вокруг него. И батюшка начинал рассказ о Святой Земле, о Почаевской Лавре, о Соловецком монастыре, об Оптиной пустыни, о монастыре Валаамском, о святителе Феофане Затворнике, о преподобном Серафиме Саровском, о преподобном Амвросии Оптинском, о святом праведном Иоанне Кронштадтском, которого он знал лично и с которым ему посчастливилось совершать Божественную литургию, и о многих других святых и подвижниках. Так за глубоко поучительными и назидательными рассказами время незаметно приближалось к полуночи, и батюшка уже сам напоминал, что детям пора спать.
Отец Иустин ревностно старался воспитывать в себе христианина по примеру прошлых и ему современных подвижников, все это чувствовали, и потому так значительно было его нравственное влияние на учащихся. После его посещения они преисполнялись силы и стремления стать лучше, быть усерднее и внимательнее к молитве, к своему внутреннему миру, к своему делу и к своим поступкам.
В адресе, поднесенном отцу Иустину к 15-летию его церковно-школьной работы, его деятельность была охарактеризована так: «По градам и весям, по далеким и захолустным окраинам нашей епархии Вы разносили горячий призыв к дружной работе и, проясняя в сознании духовенства священную миссию нашей школы, Вы незаметно вкладывали первые кирпичи в фундаменты тех школьных зданий, сетью которых с такой поразительной быстротой покрылась наша Полтавская епархия. Но еще более ярко и выпукло выступают Ваши великие заслуги в деле созидания духовной сущности, духовной сердцевины нашего школьного дела. Из богатой сокровищницы своей души Вы щедро вливали в нашу школу живые потоки благоуханной молитвы и того благоговейного духа церковности, который неотъемлем и неотделим от Вашей личности. И такое Ваше глубокое духовное влияние отобразилось на всем внутреннем и внешнем складе бытия нашей школы. Как от центра к своим перифериям, от Вашей личности широко распространялись лучи Вашего душенастроения и мировоззрения. И эти лучи ярко светили работе и в просторных помещениях городских школ, и в убогих избах школ грамоты. Под незримым действием этой духовной оживляющей силы росла и крепла наша школа, храня непоколебимую верность той священной идее, которая заложена в основу ее бытия...
С удивительной душевной чуткостью, с неизменной отзывчивостью и глубоким проникновением, всегда и всюду Вы шли навстречу вопросам и интересам нашего школьного дела, вместе с нами переживая и его радости, и его скорби. Ваше бережное, любовное отношение к школьным работникам так часто поднимало в них энергию, пробуждало святые порывы и обогревало порой иную иззябшую душу...»[10]
Дополняя эту характеристику, «Полтавские епархиальные ведомости» писали о миссионере-подвижнике: «Как человек высокого религиозного настроения, устремившийся к возобладанию истинной свободой духа, отец Иустин и в практической деятельности своей остался совершенно чуждым холодному, бездушному формализму.
Чарующая простота обращения, искренность, сердечная отзывчивость – вот основные черты его служебных отношений. Если отцу Иустину приходилось сталкиваться с опущениями и с явным нерадением к школьному делу, он не умел возвышать голоса, но мягкий деликатный укор в его устах почти всегда скорее достигал цели, чем грозные окрики и доносы. Мерилом для оценки личности церковно-школьного работника для отца Иустина являлось прежде всего искреннее увлечение и преданность церковно-школьному делу: раз наличность этих качеств была вне сомнения, отец Иустин готов был покрыть своею любовью и некоторые недочеты в учебном деле. Но была область, где отец Иустин не терпел ни малейшего отступления от установленных им норм, – это область религиозно-нравственного воспитания детей.
Никакие успехи в ходе учебного дела не могли подкупить отца Иустина в пользу школы, слабо выполнявшей свою религиозно-воспитательную миссию. А в распознавании истинного характера школы у отца Иустина выработалось удивительное чутье. Достаточно было ему провести один-два часа в школе, чтобы безошибочно верно определить ее дух и направление.
Уклонение священника от законноучительства в церковной школе причиняло отцу Иустину сильнейшее огорчение, в особенности если наряду с этим труд священника отдавался земской школе. В подобных случаях отец Иустин прилагал все свои усилия к тому, чтобы нравственным воздействием прояснить в сознании священника значение церковной школы и подвигнуть его к церковно-школьной деятельности. И бывали примеры, что священник, совершенно холодный к церковно-школьному делу, после задушевных бесед с отцом Иустином становился деятельным церковно-школьным работником.
С особенной нежностью и лаской отец Иустин относился к детям, которых любил безгранично. Дети инстинктивно чувствовали это и в присутствии его не обнаруживали ни малейшей тени смущения или робости, что, конечно, отражалось и на их ответах. Неудивительно поэтому, что всякое посещение отца Иустина являлось истинным праздником для школы. Вместе с отцом Иустином в школьную атмосферу проникала свежая, бодрящая струя тепла, ласки и нравственного освежения. И чем дальше шло время, тем глубже и прочнее становились духовные связи отца Иустина с церковно-школьной семьей...»[11]
12 мая 1902 года определением Святейшего Синода священник Иустин Ольшевский был награжден саном протоиерея[12].
В этот период епархиальное начальство, видя его ревностную деятельность на церковном поприще, а также высоконравственный образ его жизни, неоднократно предлагало ему принять сан архиерея, но отец Иустин по своему смирению всякий раз отклонял это предложение. Только в конце 1910 года, после двадцатилетнего служения на поприще епархиального миссионера, восемнадцатилетнего служения в сане пресвитера, он наконец дал свое согласие на возведение в сан епископа. Радостным для епархии стало известие о призвании отца Иустина к святительскому служению. В глазах верующего народа, перед которым проходила вся жизнь и деятельность пастыря-подвижника, он уже давно почитался достойным этого ответственного сана.
Архиепископ Полтавский Назарий (Кириллов) призвал протоиерея Иустина Ольшевского принять иночество и ходатайствовал о назначении к себе викарным епископом. 10 декабря 1910 года Святейший Синод распорядился назначить протоиерея Иустина Ольшевского епископом Прилукским, викарием Полтавской епархии с пострижением в монашество. 23 декабря 1910 года архиепископ Назарий постриг протоиерея Иустина в мантию с наречением ему имени в память преподобного Сильвестра Печерского, а 25 декабря, в праздник Рождества Христова, иеромонах Сильвестр был возведен в сан архимандрита[13].
В субботу 15 января 1911 года в Санкт-Петербурге в зале заседаний Святейшего Синода произошло наречение архимандрита Сильвестра во епископа Прилукского, викария Полтавской епархии.
По наречении его во епископа архимандрит Сильвестр произнес слово, которое произвело на присутствующих огромное впечатление как по тому, с каким чувством оно было произнесено, так и из-за его содержания, оказавшегося пророческим относительно его собственной будущей участи. Архимандрит Сильвестр сказал: «Когда впервые надели на меня священнослужительские одежды, я со всей силой почувствовал значение сих евангельских слов: Егда был еси юн, поясался еси сам, и ходил еси, аможе хотел еси; егда же состареешися, воздежеши руце твои, и ин тя пояшет, и ведет, аможе не хощеши (Ин. 21, 18). Когда я был более юн, действительно, поясался сам и ходил, аможе хотел, путями собственными, неуготованными. Ныне наступает время, дабы Ин поясал меня и вел.
С двух сторон нас ведут и влекут. По слову Апостола, плоть желает противного духу, а дух – противного плоти (Гал. 5, 17). О, как сильно ныне влечение плоти и мира, вооруженных совершенным состоянием наук, искусств и всякой техники! Мир тянет на свою сторону всеми средствами, до телесного насилия включительно, – и отторгает наследие Божие. Мирская зараза проникает ныне в богословскую науку и в клир. Ныне более чем когда-нибудь христианская Церковь подобна кораблю, обуреваемому великим волнением житейского моря. Для верных наступают времена исповедничества. Вот с какой стороны теперь ин пояшет и ведет, аможе не хощеши.
Трудно и страшно ныне архипастырствование»[14].
На следующий день, в воскресенье 16 января, в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры состоялась хиротония архимандрита Сильвестра во епископа Прилукского, викария Полтавской епархии[15]. По окончании литургии, вручая жезл новопоставленному архиерею, митрополит Московский Владимир (Богоявленский) обратился к нему со словом, призвав его к стойкости и любви к правде в настоящее трудное время.
В понедельник преосвященный Сильвестр совершил первое архиерейское богослужение, во вторник – раннюю литургию в храме Иоанновского монастыря, где был погребен святой праведный Иоанн Кронштадтский. В Полтаву преосвященный Сильвестр прибыл в субботу 22 января в три часа пополудни.
Чем больше проходило времени, тем яснее виделось значение его трудов в Полтавской епархии. В 1911 году епархиальный съезд учредил при Полтавском и Лубенском женских епархиальных училищах две стипендии имени протоиерея Иустина Ольшевского, в память о его деятельности. Духовенство решило отметить его деятельность устройством религиозно-просветительского дома имени протоиерея Иустина Ольшевского. В этом доме планировалось разместить церковь, зал для религиозно-просветительских чтений, двухклассную школу, квартиры для учителей и бесприходного уездного наблюдателя, а также помещения для приезжего духовенства.
Подводя итоги пятнадцатилетних плодотворных трудов отца Иустина на поприще епархиального миссионера, церковно-школьные деятели заявили о своей нравственной обязанности отметить заслуги миссионера-педагога публично. Архиепископ Назарий благословил это намерение, назначив чествование на 29 декабря 1911 года.
Во время чествования Кременчугский уездный наблюдатель священник Даниил Данилевский прочел от имени церковно-школьных работников Полтавской епархии адрес, в котором, в частности, было сказано: «Шестнадцать лет назад на долю Вашу выпал жребий стать правой рукой блаженной памяти епископа Илариона в его святых трудах на ниве церковно-школьной. В ту пору над нашей родной школой занималась заря новой, радостной жизни. Из серых сумерек незаметного прозябания, из железных оков материального гнета эта школа неудержимо-стихийно потянулась к свету... В это незабвенное, доброе время впервые мы увидели Вас, Владыко, выходящим на ниву церковно-школьную в расцвете сил, с глубокой и покорной готовностью все существо свое отдать святому любимому делу. И плодотворность Ваших неустанных трудов на сей ниве не замедлила проявить себя во всей силе»[16].
Отвечая на приветственный адрес, владыка Сильвестр сказал: «В прочитанном... я познаю не столько самого себя, сколько любовь, благорасположение и благонастроение писавших. Спаси вас, Господи! На это приветствие я отвечу следующим святоотеческим словом – именно: что было в моей школьной деятельности доброго, то – от Господа Бога, а что было несовершенного, то – мое собственное. Посему Господу Богу нашему за все слава и держава во веки веков. Аминь»[17].
Став епископом, он усилил свои молитвенные труды, ревностно исполнял архипастырские обязанности. Каждую неделю преосвященный четыре дня служил литургию. В понедельник и субботу служил ранние литургии, в пятницу и воскресенье – поздние; каждую пятницу владыка читал акафист страстям Христовым. В середине 1912 года до полтавской паствы и прихожан Крестовоздвиженского монастыря, где владыка жил и часто служил, стали доходить слухи о намерении Святейшего Синода перевести епископа Сильвестра на другую кафедру. Любовь паствы к нему была такова, что было послано прошение в Святейший Синод с просьбой не переводить владыку на другую кафедру, оставить в Полтаве, хотя бы еще на несколько лет. Верующие писали, что молитвами епископа Сильвестра они полюбили богослужение, осознали и почувствовали важность внимательного и благоговейного отношения к Божественной литургии.
Епископ Сильвестр был оставлен на кафедре еще на два года. 13 ноября 1914 года он был назначен епископом Челябинским, викарием Оренбургской епархии[18].
4 декабря духовенство и полтавская паства провожали своего глубокочтимого и любимого пастыря, двадцать четыре года прослужившего в Полтавской епархии. Из Полтавы преосвященный Сильвестр поехал в Одессу к своему духовному отцу, архиепископу Назарию, оттуда в кафедральный город епархии – Оренбург, а затем на место своего служения в Челябинск, куда он прибыл в двадцатых числах декабря.
При своем первом служении в челябинском соборе владыка сказал: «Господь наш Иисус Христос заповедал Своим ученикам, а в лице их всем пастырям Церкви, быть прежде всего проповедниками мира (Мф. 10, 12). Посему и аз смиренный, принимая возложенное на меня послушание, обращаюсь к вам, возлюбленные о Христе братие и чада, с сим Христовым словом: мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не якоже мiр дает, Аз даю вам (Ин. 14, 27).
Мир от Господа не таков, как тот мир, который от людей мира сего исходит. Мир сего мира часто бывает как бездеятельность, как плод телесной и духовной немощи, мир сего мира бывает как беспечность, как плод всякого нерадения. Мир сего мира бывает как злое попустительство, как злое непротивление злу...
Завещая мир, Христос Спаситель вместе с тем сказал: Не мните, яко приидох воврещи мир на землю: не приидох воврещи мир, но меч (Мф. 10, 34). При действовании Царствия Божия в мире неизбежно выступают и меч от врагов, как сила, противная Христу, и достойный меч от последователей Христовых, как напряжение доброй деятельности. Истинный последователь Христов не противится злу греховными средствами, но всячески действует против зла благословенными от Господа средствами...
Каков же мир Христов?
Мир Христов есть деятельный внешний мир со всеми ближними и дальними. Аще возможно, еже от вас, со всеми человеки мир имейте (Рим. 12, 18), говорится в слове Божием. Мир Христов есть мир совести как нравственная безукоризненность. Мир Христов есть мир с Богом как дерзновенная молитва»[19].
29 января 1915 года была освящена построенная при архиерейском доме крестовая церковь. В епархии в это время был недостаток в священнослужителях, и владыка Сильвестр обратился к епископу Оренбургскому Мефодию (Красноперову) с просьбой разрешить приглашать для служения в храме иеромонахов из Полтавской епархии. Епископ Мефодий поддержал просьбу владыки Сильвестра, и по указу Синода 7 марта 1915 года епископ Сильвестр был назначен настоятелем новообразованного Георгиевского монастыря в Челябинском уезде; ему было предоставлено право приглашать иеромонахов и монахов из Полтавской и других епархий[20].
Служа в Оренбургской епархии, владыка все силы отдавал пастве, большую часть времени проводя в поездках по церквям Челябинского уезда, благоустраивая духовную жизнь приходов. Самый указ Святейшего Синода от 4 июня 1915 года о назначении преосвященного Сильвестра епископом Омским и Павлодарским застал его в пути и стал ему известен только спустя неделю. Через день епископ выехал в Петроград, чтобы здесь познакомиться с положением дел той епархии, где ему предстояло служить. Испросив разрешение Синода, владыка посетил Полтаву. Из Полтавы епископ проехал в Киев, где принял участие в торжествах в честь святого князя Владимира.
Имея благочестивую привычку перед всяким трудным делом или испытанием молиться у православных святынь, он по своему обыкновению, прежде чем направиться в Омск и вступить в управление епархией, совершил паломничество в Иркутск, чтобы поклониться святым мощам святителя Иннокентия и попросить у него помощи. Наступило тяжелое время, уже год, как длилась война и рекой лилась кровь, и он молился святителям Тобольским и Иркутским, чтобы их предстательством Господь укрепил его дух, даровал ему силу и мужество, какие были у них, чтобы благоуспешно вести врученную ему паству ко Христу и спасению.
8 августа 1915 года преосвященный Сильвестр прибыл в Омск. Протоиерей кафедрального собора встретил его приветственным словом, вновь напомнив памятные для архиерея слова: «В знаменательные, важнейшие минуты Вашей жизни, при принятии благодати священства, в Вашей душе звучали слова Христа Спасителя, обращенные к апостолу Петру: Егда был еси юн, поясался еси сам, и ходил еси, аможе хотел еси; егда же состареешися, воздежеши руце твои, и ин тя пояшет, и ведет, аможе не хощеши (Ин. 21, 18). Этими словами с Вашей стороны выражалась всецелая преданность воле Божией, послушание Ему, выражалась Вами и готовность нести свой крест: “Крест, по выражению преподобного Исаака Сирина, есть воля, готовая на всякую скорбь”»[21].
В ответном слове преосвященный Сильвестр сказал:
«Христов мир степной стране сей, Богом врученной нам пастве омской!
Христов мир богоспасаемому граду сему!
Христов мир вам, возлюбленные братие, сестры и чада!
Уста глаголют от избытка сердца. Нельзя не говорить прежде всего о том, что ныне на душе у всех.
Уже второй год дорогое Отечество наше переносит допущенное Господом тяжкое испытание в виде жесточайшей войны с просвещенными западноевропейскими варварами. Напряжение жизни страшное, потери великие. Множество семейств оплакивают потерю своих кормильцев. И степной край наш разделяет общую судьбу скорбей и тягостей. Потребен, дорог мир исстрадавшемуся сердцу, но мир Христов, а не мир вражеский.
Степной край Господь изобильно благословил всякими дарами Своими. Потому устремились сюда люди на жительство из разных мест. Благодарение Господу, принесли они с собою деятельную силу, верующие сердца, доброе настроение. С великим трудом и усилиями, как это обычно у новоселов, они устрояют свой телесный и духовный быт. Но удовлетворение духовных их потребностей встречает часто близкие к непреодолимости затруднения, именно в деле устроения храмов Божиих и определения подготовленных пастырей. Есть и иные тормозы. Вместе с верными святой Православной Церкви сынами явились сюда во множестве люди иного устроения духовного: явились сюда люди, духовно отравленные немецкой верой. Всем ясно теперь, что именующие себя баптистами, евангельскими и духовными христианами, сознательно или несознательно, составляют собою передовые посты врагов наших, разрушающих наши духовные твердыни. Хитростью отнимая у народа Православие, они тем вносят смуту и ослабляют его. Вот что глубоко заботит сердце пастыря Омской церкви. Не говорим уже о том, что степной край наш имеет у себя множество отпавших от святой Церкви приверженцев именуемого старого благочестия, а также множество инородцев, не ведающих Христа, – их также подобает привести к спасительной пажити церковной...»[22]
В 1917-1918 годах в Москве собрался Поместный Собор, восстановивший патриаршество и избравший Патриархом Тихона, митрополита Московского. Епископ Сильвестр стал неизменным участником соборных заседаний.
В январе 1918 года преосвященный Сильвестр был в Полтаве и возвращался в Омск. Повсюду в стране наблюдалось как падение нравственное, так и развал хозяйственный. Пассажирские поезда из Полтавы не ходили, и владыка вместе с сопровождавшим его диаконом попросились в одну из солдатских теплушек эшелона, который возвращался с Западного фронта в восточные губернии. В вагоне среди молодых солдат находились безбожники-агитаторы, они стали укорять солдат, что те пустили в вагон священнослужителей, и поносить православную веру.
С грустью слушал их архипастырь, под опекой которого было в то время более полумиллиона духовных детей; перед его мысленным взором проносились знакомые по его богатому миссионерскому опыту образы отступников от святой веры и Церкви. Он ясно почувствовал, что долг повелевает ему сказать свое слово, каковы бы ни были последствия.
– Братцы, – громко и отчетливо произнес архипастырь, обращаясь к солдатам, – признаете ли вы свободу за всеми людьми? Если признаете свободу, чтобы не веровать, то признайте свободу и за теми, кто желает веровать. Не дозволяйте глумиться над неверующими, но не оскорбляйте и верующих. О чем угодно гражданском говорите и обсуждайте свободно, но не касайтесь Господа Бога и святыни... А желаете узнать насчет религии, спрашивайте тех, кто на это дело поставлен. Ведь насчет лекарства спрашиваете у доктора, насчет суда спрашиваете у адвоката, так насчет религии спрашивайте у пастырей.
И затем архипастырь стал отвечать на вопросы солдат. Рассказал о нетленных мощах угодников Божиих, почивающих в Киево-Печерской Лавре, рассказал о святых, которые были выходцами из крестьянского сословия, из людей самого бедного состояния, а затем, отвечая на вопросы, долго и подробно рассказывал о святом праведном Иоанне Кронштадтском, о своей поездке к нему и о том, какое впечатление произвел на него кронштадтский пастырь.
Рассказ его коренным образом переменил настроение слушателей; ругатели Церкви на ближайшей станции покинули вагон и не возвратились, а от других больше не слышалось ни одного оскорбительного для веры и святыни слова.
В течение восьми дней поездки преосвященный Сильвестр беседовал с солдатами, молился, читал дорожное Евангелие и наблюдал жизнь и характер спутников. Не видно было, чтобы кто из солдат творил крестное знамение или молился. Наоборот, гнилая брань постоянно срывалась у них с языка. И задумался архипастырь над тем, как бы вразумить эти заблудшие христианские души. Подходил воскресный день, и владыка решил этим воспользоваться.
– Братцы, – обратился он ко всем в вагоне, – не мудрено вам в длинном пути дни потерять. А ведь сегодня воскресенье. Ваши родные, отцы и матери, жены и дети идут в церковь, наверное, вас поминают в молитвах. Давайте и мы здесь в вагоне отметим воскресный день, хотя краткой молитвой. Пропоем, я прочитаю вам из святого Евангелия. Хорошо?
Епископ предложил всем, кому позволяло место, встать. Кому нельзя встать – молиться сидя. Затем предложил всем осенить себя крестным знамением и начал громко: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков». Под руководством отца диакона солдаты подхватили: «Аминь» – и стали петь «Царю Небесный». Пропели «Отче наш», «Спаси, Господи», «Богородице Дево». Пели воодушевленно. Потом епископ прочел по-славянски первое воскресное Евангелие и дал прочитанному объяснение и вслед за этим сказал:
«Дорогие мои! Я с вами почти неделю живу в этом подвижном доме. Видел ваши душевные качества и скажу вам правду. Пред моими глазами много было случаев, когда вы жалостливо относились к бедствующим людям, которые просили у вас приюта. Вы их устраивали у себя и даже кормили. Это доброе евангельское качество. Видел ваше терпение, с каким вы переносите выпадающие на вашу долю лишения. И это добро, ибо без терпения нет спасения. Видел, как вы искренно и без лукавства относитесь друг к другу. И это добро, ибо из этого вырастает дружба и христианская любовь. За все эти качества с нами может быть Христос. Но кроме этого, я видел у вас одну привычку, о которой не могу говорить без глубокой скорби. Это – постоянное употребление гнилых слов... Знаете, кого оскорбляет эта скверная брань? Она прежде всего оскорбляет Матерь Божию, общую духовную Матерь рода христианского. Затем она оскорбляет родную матерь каждого из нас, ибо все мы происходим от одних прародителей – Адама и Евы. Наконец, она оскорбляет нашу мать-сыру землю, ибо из земли мы сами взяты, земля нас кормит и в землю по смерти возвращаемся. Иные произносят гнилые слова с усладой, смакуют, как жуки навоз. А иные произносят по привычке, без всякой мысли. Но как бы ни произносить их, можно ли сохранить при этом чистоту души? Спаситель наш сказал, что только чистые сердцем увидят Бога. Поэтому ясно: чтобы с нами был Господь Христос, нам обязательно навсегда нужно отказаться от употребления гнилых слов. Вот вам, дорогие христиане, какой завет преподает нынешнее Евангельское чтение. В добром намерении этом сами постараемся, и Господь нам поможет. Господь Христос да будет с вами».
Епископ кончил свое наставление, и солдаты под руководством отца диакона спели «Достойно есть». Молитвословие было окончено, и владыка поздравил всех с воскресным днем.
После этого богомоления ехали еще двое суток. И архипастырь имел великое утешение видеть, что старые солдаты почти перестали употреблять ругательные слова, а у молодых они срывались, но изредка[23].
Недолгим было благодетельное управление Омской кафедрой: в начале 1918 года к власти в Омске пришли большевики. В январе был обнародован декрет советской власти об отделении Церкви от государства, который церковными людьми был справедливо расценен как начало открытых гонений на Русскую Православную Церковь от безбожных властей. По призыву Поместного Собора во многих городах России состоялись крестные ходы. 4 февраля крестный ход, в котором участвовали все городские приходы, состоялся и в Омске; его возглавил преосвященный Сильвестр. Шествуя по улицам города, грандиозный крестный ход останавливался у каждого храма, епископ служил молебен, а затем обращался к народу с увещевательным словом, призывая хранить православную веру и защищать храмы, которым при наступающем порядке грозит разорение.
Через день после городского крестного хода в три часа ночи с 5-го на 6-е февраля 1918 года к архиерейскому дому подошел вооруженный отряд карателей-матросов; матросы стали стучать в двери дома. Так как еще задолго до этой ночи преосвященный Сильвестр, ввиду грабежей и насилий, чинимых в городе под видом обысков, распорядился ночью в дом никого не пускать, прислуга дверей не открыла. Пришедшие стали грозить, что будут стрелять и взорвут двери. Тогда по распоряжению эконома архиерейского дома на соборной колокольне ударили в набат. Каратели бежали. К архиерейскому дому начал сбегаться народ, к которому вышел владыка. В это время стало известно, что какие-то люди грабят дом кафедрального протоиерея и ключаря. Часть народа направилась туда. Но тут снова появился вооруженный отряд и ворвался в дом архипастыря. Потрясая оружием, матросы с бранью кричали:
– Где архиерей?
– Я архиерей, – ответил владыка.
Преосвященного Сильвестра схватили, приставили к виску револьвер и, не дав возможности надеть теплую одежду, по сибирскому морозу повели в помещение Совета депутатов. Главарь отряда набросился на находившихся в архиерейском доме людей и, выстрелив из револьвера, разрывной пулей убил эконома владыки Николая Цикуру.
Дорóгой в Совет депутатов и в первые часы пребывания там безбожники беспрестанно издевались над преосвященным Сильвестром. В это время по всему городу гудели колокола – это на звон соборной колокольни откликнулись другие церкви. У храмов, на улицах и площадях появились толпы народа. Возмущенные люди требовали освободить епископа. По требованию верующих горожан к епископу были допущены несколько депутаций. Депутации, общее народное возмущение оказали влияние на настроение безбожников, и владыку перевели в отдельную комнату. Ругань солдат начала смолкать, а затем совсем прекратились. На следующий день весь город пришел в движение; учреждения, магазины, учебные заведения закрылись. В городе шла непрерывная стрельба – это красногвардейцы залпами разгоняли народ. У архиерейского дома была поставлена стража. В четыре часа дня в городе объявили осадное положение, и люди были вынуждены разойтись. Стрельба продолжалась всю ночь. В двенадцать часов ночи в архиерейский дом пришла следственная комиссия и опечатала покои епископа. 7 февраля владыка провел в заключении, 8-го в двенадцать часов дня он был освобожден под подписку о невыезде из города. Это обстоятельство помешало владыке выехать в Москву для участия в Поместном Соборе.
22 апреля (5 мая) Патриарх Тихон возвел епископа Сильвестра в сан архиепископа.
Вскоре началась гражданская война, и белые освободили город от большевиков. В это время Омск, как и вся Сибирь, оказался отрезанным от России линией фронта. В ноябре 1918 года в Томске состоялось совещание архипастырей Сибири, организовавшее Высшее Временное Церковное Управление Сибири, главой которого по желанию архипастырей стал высокопреосвященный Сильвестр. Свою деятельность он начал с того, что отменил безбожный декрет от 19 января 1918 года. Православной Церкви были возвращены земли и собственность, в школах восстановлено преподавание Закона Божия. В Сибири была восстановлена учебная деятельность в пяти Духовных семинариях и в пяти духовных училищах.
Когда адмирал Колчак пришел к власти, архиепископ Сильвестр 29 января 1919 года привел его к присяге как Верховного правителя России. В марте 1919 года архиепископ организовал крестный ход по городу с участием Колчака и колчаковского правительства. В мае–июне он совершил поездки по Томской, Красноярской и Иркутской епархиям, во время которых произнес в различных приходах более ста проповедей. Для укрепления духа и нравственности офицеров и солдат Белой армии архиепископ Сильвестр восстановил институт полковых священников, и в армию им было направлено более двух тысяч пастырей. Церковное управление, возглавляемое высокопреосвященным Сильвестром, разослало более шестидесяти тысяч воззваний, в которых разъяснялась антихристианская суть большевизма. В Омске стали издаваться журналы «За Святую Русь» и «Сибирский благовестник».
В августе 1919 года в Омске состоялся съезд казачьих войск России, на котором с приветственным словом выступил Верховный правитель адмирал Колчак, призывая защитить веру православную, а высокопреосвященный Сильвестр благословил воинов хоругвями с изображением креста и надписью: «Сим победиши».
Осенью 1919 года войска армии Колчака начали отступать, и в конце 1919 года Белая армия оставила Омск, в который вскоре вошли большевики. Архиепископ без колебаний остался в захваченном гонителями христианства городе вместе со своим духовенством и паствой. Захватив город, большевики сразу же арестовали мужественного святителя. Архиепископ Сильвестр был заключен в тюрьму, где в течение двух месяцев его истязали, требуя, чтобы он принес покаяние за христианскую деятельность. Ничего не добившись, безбожники подвергли святителя жестокой и мучительной смерти. Прибив его руки гвоздями к полу и таким образом распяв, они раскаленными шомполами прожигали тело, а затем раскаленным докрасна шомполом пронзили сердце.
Архиепископ Сильвестр принял мученическую кончину 26 февраля 1920 года.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 191-216

Примечания

*Преподобный Макарий (Глухарев Михаил Яковлевич; 1792-1847), архимандрит. Почитается «за праведное житие, равноапостольные труды по переводу Св. Писания на алтайский язык и распространению на Алтае веры Христовой». Память празднуется 15/28 мая.


[1]РГИА. Ф. 796, оп. 438, д. 1150, л. 1-3; оп. 439, д. 810, л. 1-2 об.
[2]Полтавские епархиальные ведомости. 1910. № 20. С. 1497-1499.
[3]Там же. 1891. № 4. С. 167-170.
[4]Там же. 1895. № 5. С. 196-197.
[5]Там же. 1892. № 6. С. 251.
[6]Там же. № 4. С. 165.
РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 840, л. 4.
[7]Полтавские епархиальные ведомости. 1912. № 5. С. 298.
[8]РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 810, л. 4.
[9]Там же. Оп. 438, д. 1150, л. 4-5; оп. 439, д. 810, л. 4-5.
[10]Полтавские епархиальные ведомости. 1912. № 5. С. 301.
[11]Там же. С. 296-298.
[12]РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 810, л. 17.
[13]Там же. Л. 7, 13 об-14, 18-19.
[14]Полтавские епархиальные ведомости. 1911. № 4. С. 137-138.
[15]РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 810, л. 19.
[16]Полтавские епархиальные ведомости. 1912. № 5. С. 300.
[17]Там же. № 6. С. 360.
[18]РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 810, л. 19.
[19]Оренбургские епархиальные ведомости. 1915. № 1. С. 6-7.
[20]РГИА. Ф. 796, оп. 200, 1915 г., 1 отд., 5 ст., д. 94, л. 1-2.
[21]Омские епархиальные ведомости. 1915. № 16. С. 39-40, 43.
[22]Там же. С. 39-40.
[23] Архиепископ Сильвестр. Восемь суток с солдатами в теплушке. Омск, 1919. С. 8-10
Священномученик Петр родился в 1877 году в городе Глуске Минской губернии в семье крестьянина Феофила Грудинского. Петр Феофилович получил образование в городском училище и затем работал в волостном правлении и в страховом ведомстве. В 1905 году Петр Феофилович на губернском собрании был избран депутатом от крестьян во 2-ю Государственную Думу.
В 1921 году, в то время когда уже начались гонения на Православную Церковь, Петр Феофилович был рукоположен во священника ко храму святителя Николая чудотворца в селе Тимковичи Копыльского района Минской области. Здесь он прослужил до своего ареста, снискав уважение и любовь прихожан.
13 января 1930 года ОГПУ арестовало отца Петра и он был заключен в тюрьму в городе Слуцке. Его обвиняли в том, что он «имел связь с бывшими чиновниками и через них проводил антисоветскую агитацию». В то время, когда священник был под арестом, безбожники-активисты в Тимковичах провели собрание, на котором постановили: «Ликвидировать наравне со всеми кулаками и попа Грудинского за его антисоветскую деятельность».
Супруга священника писала ему в тюрьму: «Прошу тебя... если ты жалеешь меня, откажись от своих ничего никому не дающих убеждений. Я тебя неоднократно просила об этом и раньше. За эти восемь лет, вспомни, сколько, чуть ли не ежедневно, было скандалов между нами на почве религии! Для тебя я кривила душой, надевала маску в силу привязанности к тебе. Теперь же нет уже сил, я устала терпеть из-за того, во что не верю. И я в последний раз спрашиваю тебя: кого ты предпочитаешь – меня ли, существующую, – своей, как ты говоришь, идее?! Если согласишься со мной, я поеду с тобой хоть на край света, не боясь нужды. Но при мысли продолжать быть попадьей я вся содрогаюсь – не могу. Ответь мне, как быть?»
«Дорогая Ирочка, – писал из тюрьмы отец Петр в ответ на это письмо, – твое письмо ошарашило меня более ареста, и только сознание, что оно продиктовано горем и нуждою, несколько успокоило меня. Вот уже скоро двадцать четыре года, как мы живем вместе, и ты, родная, имела возможность убедиться, что я всегда старался быть честным и справедливым, что я никогда на сделки со своей совестью не шел. Ты хорошо знаешь, что я врагом советской власти никогда не был... и преступником себя ни в какой мере не считаю. Посему особенно беспокоиться нечего. Если же судьбе угодно послать мне испытание, то покориться ему так или иначе нужно. Я никогда не стеснял своей совести, – зачем же ты, пользуясь тяжелыми обстоятельствами, толкаешь меня на бесчестный поступок, зная мою религиозность, не напускную, а внутреннюю?! Отречься от веры во Христа, Который составляет смысл всей моей жизни, от Которого я видел столько благодеяний, и оставить Его в то время, когда я приближаюсь к могиле?! Я не могу, и не сделаю этого даже ради тебя, которую всегда любил и люблю. Дорогая моя, возьми себя в руки и не давай ходу черным мыслям... Пришли мне гребень, он в теплом подряснике. Сам я здоров, чувствую себя хорошо и только часто думаю про тебя, что тебе так трудно. Крепко обнимаю тебя, целую и молюсь, чтобы Господь подкрепил тебя, сохранил от зла».
23 февраля 1930 года священник Петр Грудинский был приговорен к расстрелу и вскоре расстрелян.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 184-185

 

 

Священномученик Василий (Василий Васильевич Измайлов) родился 4 июня 1885 года в городе Вышнем Волочке Тверской губернии. В 1905 году Василий окончил Минскую Духовную семинарию, в 1910-м – Санкт-Петербургскую Духовную академию и был направлен преподавать словесность и дидактику в Паричское женское училище Минской губернии. 7 декабря 1913 года епископ Минский Митрофан (Краснопольский) просил Учебный комитет перевести Василия Измайлова в Минскую Духовную семинарию, находя, что это будет полезным для учебного дела семинарии, и дал ему отличную характеристику[1]. 15 января 1915 года Василий Васильевич был назначен преподавателем основного, догматического и нравственного богословия в Минскую Духовную семинарию[2]. Неизвестно, когда он был рукоположен во священника, но, когда начались гонения от безбожных властей, он уже служил священником в Покровской церкви в селе Слобода-Озерицкая Минского района. Возведен в сан протоиерея.
В 1927 году протоиерей Василий был назначен настоятелем Свято-Воскресенского собора города Борисова, но прослужил здесь всего несколько месяцев и 2 июня 1927 года был арестован. Священника обвинили в том, что он говорил «во время всенощной и на следующий день, когда полная была церковь народа... что скоро должны приехать большевистские попы и забрать наш собор, чтобы потом сделать в нем клуб. Призывал граждан защищать церковь... Говорил, что религию преследуют... В разговоре о погоде говорил, что холодную погоду Бог посылает в наказание за то, что советская власть и неверующие издеваются над Церковью... в частной беседе со старушкой-нищей говорил, что дождь идет все время, – это признаки в скором времени большой войны, что так будет литься кровь, как теперь льется дождь... Деятельность Измайлова имела возбуждающее влияние на массы во время приезда обновленцев в марте сего года, когда выкрики из толпы, настроенной Измайловым, были направлены против советской власти; принимая все это во внимание, полагаем необходимым привлечь Измайлова к ответственности самым строгим образом».
На допросе отец Василий виновным себя не признал и сказал, что «все эти обвинения ни на чем не основаны». 26 августа 1927 года он был приговорен к трем годам заключения в Соловецкий концлагерь. Протоиерей Василий Измайлов скончался 22 февраля 1930 года в Соловецком концлагере и был погребен в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 179-180

 Примечания

[1]РГИА. Ф. 802, оп. 11. 1913, д. 460, л. 3.
[2]Там же. Л. 1-9.
 
Понедельник, 20 Февраль 2017 18:49

21 февраля. Священномученик Петр Марков

Автор

Священномученик Петр родился 15 октября 1881 года в селе Осеченки Бронницкого уезда Московской губернии в семье псаломщика Покровской церкви Ивана Гавриловича Маркова, он умер в 1886 году, когда Петру исполнилось пять лет. В 1897 году Петр окончил Донское духовное училище, в 1904-м – Московскую Духовную семинарию, в 1905 году был рукоположен во священника к Преображенскому храму в селе Коренево Московского уезда[*], в котором его застали гонения от безбожных властей.

Имея намерение закрыть храм, власти предложили отцу Петру заплатить некий налог, а поскольку он заплатить не смог, то его приговорили к двум тысячам рублям штрафа и к трем неделям исправительно-трудовых работ. Это, однако, не поколебало твердости священника продолжать служить, и тогда в 1932 году власти закрыли и разорили храм. Отец Петр перешел служить в расположенный неподалеку храм во имя святых апостолов Петра и Павла в поселке Малаховка. Возведен в сан протоиерея.

Отец Петр был арестован во время гонений на Церковь конца тридцатых годов – 21 января 1938 года и заключен в Таганскую тюрьму в Москве. Сразу же начались допросы, но на все вопросы следователя священник отвечал «я не знаю». И следователь привлек к даче показаний дежурных свидетелей – соседей священника. Они показали, что отец Петр называл большевиков тиранами-мучителями русского народа, говорил, что им скоро настанет конец, что невозможно далее жить в такой кабале, нужно теснее сплотиться вокруг храма Божьего для борьбы против большевиков-варваров, и тому подобное.

После этого следователь снова допросил отца Петра. Но на все вопросы обвинения он также продолжать утверждать: «я это отрицаю», «категорически это отрицаю», «этого никогда не говорил». Следователь заявил священнику, что против него есть показания свидетелей, и он требует от него показаний о конкретной контрреволюционной деятельности. Но отец Петр и на это ответил: «Я контрреволюционной деятельностью не занимался и виновным себя не признаю».

На основании общего распоряжения коммунистической власти и показаний лжесвидетелей 16 февраля 1938 года тройка НКВД приговорила отца Петра к расстрелу. Протоиерей Петр Марков был расстрелян 21 февраля 1938 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.

 

Игумен Дамаскин (Орловский)

*Ныне Люберецкий район Московской области.
Священномученик Александр родился 15 августа 1870 года в селе Типня Весьегонского уезда Тверской губернии в семье священника Иоанна Талызина. После окончания Духовной семинарии Александр Иванович был рукоположен во священника и служил в храмах Тверской епархии. В 1928 году, во время гонений на Русскую Православную Церковь, отец Александр был арестован, обвинен в антисоветской агитации и приговорен к двум годам ссылки. Вернувшись в 1930 году в Тверскую область, он был направлен служить в храм в селе Шаблыкино Краснохолмского района и прослужил здесь до своего ареста.
Отец Александр был арестован 10 февраля 1938 года и заключен в тюрьму в Красном Холме. Сразу же после ареста он был допрошен.
– Назовите ваши связи в Краснохолмском районе и вне Краснохолмского района, – потребовал следователь, желая получить от священника как можно больше сведений.
– Каких-либо связей как в Краснохолмском районе, так и вне Краснохолмского района я ни с кем не имею, кроме своих сыновей. Один мой сын работает на станции Красный Холм – ремонтирует пути, а второй в столярной мастерской в Красном Холме.
– Дайте следствию правдивые показания о вашей антисоветской и контрреволюционной работе, проводимой вами среди крестьянства.
– Я какой-либо антисоветской агитации не вел и не веду и виновным себя в этом не признаю.
На этом допрос был закончен, и следователь, не имея материалов, доказывающих состав преступления, вызвал дежурных свидетелей, и те подписали необходимые показания.
12 февраля следствие было закончено и передано на рассмотрение тройки НКВД. На следующий день, 13 февраля, тройка НКВД приговорила отца Александра к расстрелу. Священник Александр Талызин был расстрелян 20 февраля 1938 года и погребен в безвестной общей могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 165-166

 
Священномученик Василий родился 12 января 1895 года в Москве в семье Федора Алексеевича и Софьи Павловны Надеждиных. Федор Алексеевич служил чиновником Дворцового управления в звании коллежского асессора и доводился родственником архиепископу Анастасию (Грибановскому).
В 1910 году Василий окончил Заиконоспасское духовное училище, в 1916 году – Московскую Духовную семинарию. Учась в семинарии, он на каникулы ездил в Холмскую губернию, где владыка Анастасий был в то время епархиальным архиереем.
Василий писал владыке Анастасию: «Я хочу окончить Духовную академию и быть священником – это решение подсказывает мне моя душа, которую привлекает пастырская деятельность. Я знаю (и это бесспорно), что чем солиднее, обширнее и значительнее будет мое образование, тем ценнее для дела Церкви и интереснее для меня самого будет моя деятельность как пастыря».
Летом 1916 года Василий уехал готовиться к экзаменам в Кишинев, куда был переведен владыка Анастасий. Осенью он поступил в Московскую Духовную академию, занятия в которой из-за войны стали идти с перебоями; в конце ноября он был приглашен графом Александром Медемом в его имение в Хвалынском уезде Саратовской губернии преподавать Закон Божий его детям Федору и Софии.
В конце февраля 1917 года возобновились занятия в академии, и Василий выехал в Москву, жители которой в то время ликовали по поводу отречения императора Николая II от престола, ликовали и студенты академии. По окончании учебного года Василий снова уехал в имение графа. Последствия разрушительной революции быстро докатились до губернских городов, и начались грабежи и убийства. Осенью 1917 года он вернулся в Москву для продолжения учебы.
В начале 1919 года Духовная академия была закрыта пришедшими к власти безбожниками. В апреле 1919 года Василий Федорович обвенчался с Еленой Сергеевной Борисоглебской и уехал в село Никольский Поим Чембарского уезда Пензенской губернии, где служил знакомый ему священник, и работал здесь до 1921 года учителем в школе. В марте 1921 года он с семьей переехал ближе к Москве, устроившись счетоводом в построечном управлении узкоколейки в Орехово-Зуеве.
24 июня 1921 года Василий Федорович был рукоположен во диакона, а 26 июня – во священника к Никольскому храму у Соломенной Сторожки в Москве, построенному в начале ХХ столетия. До революции это был храм 675-й пешей тульской дружины.
Дочь священномученика Владимира Амбарцумова, расстрелянного на Бутовском полигоне в 1937 году, писала о храме и об отце Василии: «Возле церкви некогда существовала сторожевая будка с соломенной крышей, известная в народе как “соломенная сторожка”. Ко времени строительства храма ее уже не было, но народная память сохранила за этим местом старое наименование...
В храм ходили разные люди, но... состав приходской общины прежде всего определялся близостью Петровско-Разумовской академии...
Когда после революции было запрещено преподавание в школах Закона Божия и в Петровско-Разумовской академии закрыли храм, группа ее профессоров и преподавателей обратилась к настоятелю храма Святителя Николая» священнику Василию Надеждину «с просьбой заняться религиозно-нравственным воспитанием их детей... Отец Василий живо откликнулся на просьбу профессоров академии. Он создал... молодежный хор, поющий на правом клиросе храма... учил девушек и юношей не только церковному пению, но и церковной службе, разбирал основные вопросы вероучения, ходил с ними и на концерты классической музыки, читал и обсуждал литературные произведения. Для маленьких детей в доме отца Василия обязательно проводились запрещенные тогда рождественские елки...
Отец Василий был прекрасным проповедником. Его любимое время для проповедей было в субботу на утрене после шестопсалмия... Он не отшлифовывал своих проповедей, но говорил живо и убежденно, часто выступая против безверия»[1].
В октябре 1927 года отец Василий получил документ об окончании Московской Духовной академии по первому разряду со степенью кандидата богословия, в котором поставили свои подписи еще не арестованные тогда профессора Духовной академии, включая проректора протоиерея Владимира Страхова.
В 1928 году у отца Василия обнаружилось заболевание туберкулезом, и он был вынужден уехать в Башкирию для лечения кумысом. Во время его отсутствия в Никольском храме служил по его просьбе священник Владимир Амбарцумов.
Вернувшись в Москву, отец Василий в связи со все усиливающимися гонениями стал реже говорить проповеди; милиция запретила ему появляться в доме, где жила его семья, и священник снял угол – чулан в квартире, куда к нему приезжала супруга, стараясь, чтобы и эти визиты остались незамеченными для властей.
Отец Василий был арестован 28 октября 1928 года и заключен в Бутырскую тюрьму в Москве. Его обвинили в том, что он «организовал кружок христианской молодежи, работой которого и руководил, воспитывая молодежь в тенденциозно-антисоветском направлении»[2].
1 ноября следователь допросил священника. Он назвал, что именно интересует следствие, и отец Василий сказал: «О близкой ко мне молодежи могу сказать следующее: пришла ко мне она сама. Все лица, впоследствии бывавшие у меня, были связаны между собой еще школой, где они вместе учились. Вероятно, поэтому они также всей группой и перешли ко мне. У меня в церкви эта молодежь пела в хоре...
Сама молодежь была неактивна в изучении хотя бы церковной истории, поэтому я сам читал им иногда на темы по истории Церкви выдержки из церковных писателей Болотова и Лебедева, читал им некоторые подлинники сочинений церковных писателей (Василия Великого, Григория Богослова и других).
Делал доклад о впечатлениях от моей поездки в Саровскую пустынь, о тех сказаниях, которые связаны с Дивеевым монастырем и Серафимом Саровским...
Были у меня беседы, посвященные юбилеям Первого Вселенского Собора, Григория Богослова и Василия Великого. Собственно, проповедь в церкви была по этим вопросам, а дома молодежи я читал только некоторые документы той эпохи.
Специальных вопросов по поводу существующего социального порядка и по поводу отдельных моментов взаимоотношения Церкви и государства, равно и чисто политических вопросов, мы никогда не обсуждали. Последние, то есть политические вопросы, иногда только, и то вскользь, в обывательском разрезе, трактовались у нас; говорили, например, что жестока политика власти по отношению к детям лишенцев и к лишенцам вообще... В вопросах об арестах церковников я придерживаюсь той точки зрения, что трудно провести грань между церковным и антисоветским и что поэтому со стороны власти возможны перегибы...
Молодежь у меня принимает участие в церковных делах с 1921 года. Всего у меня не больше десяти человек...
Когда у нас затрагивался вопрос об исповедничестве, то есть о возможности примирения верующих с окружающими условиями, то здесь я проводил такую точку зрения: есть пределы (для каждого различные), в которых каждый христианин может примиряться с окружающей его нехристианской действительностью; при нарушении этих пределов он должен уже примириться с возможностью и неприятных для него лично изменений условий его жизни, иначе он не есть христианин. Христианином надо быть не только по имени...»[3]
20 ноября 1929 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило священника к трем годам заключения в концлагере, и он был отправлен на Соловки. Но когда он прибыл в пересыльный лагерный пункт в город Кемь, морская навигация уже закончилась, и отец Василий был оставлен в Кеми. Это было время, когда на всем Соловецком архипелаге, превращенном в концлагеря, свирепствовала эпидемия сыпного тифа. Отец Василий заболел тифом и был помещен в лагерную больницу. В больнице ему сделали укол и внесли инфекцию, что привело к гангрене. Во время болезни священника к нему приехала супруга и, поселившись в Кеми неподалеку от лагеря, каждый день носила ему передачи.
«Хожу утром и вечером вдоль деревянного забора с проволокой наверху и дохожу до лазарета... Вижу верхнюю часть замерзшего окна и посылаю привет и молюсь. В три часа делаю передачу... получаю записку, написанную слабым почерком. Вот и все! Ночь проходит в тоске и мучительных снах. Каждый раз, как отворяется дверь нашей квартиры, я смотрю, не пришли ли сказать роковую весть. Его остригли, изменился он сильно и исхудал, говорят, перевязки мучительны и изнуряют его...»
Незадолго перед кончиной отец Василий сподобился принятия Святых Христовых Таин. Последние его слова были: «Господи, спаси благочестивыя и услыши ны». Священник Василий Надеждин скончался в лагерной больнице 19 февраля 1930 года. Начальник лагеря разрешил жене священника помолиться ночью рядом с телом почившего мужа и похоронить его на кладбище в Кеми.
24 декабря 1929 года, еще до болезни, отец Василий отправил жене последнее письмо, которое явилось своеобразным прощанием с близкими: «Сегодня, в день Ангела моего старшего сынка... мне пришла мысль грустная, но, кажется мне, правильная, что я должен написать прощальное письмо на случай моей смерти... Ибо если я заболею тифом, то писать уже не смогу, никого из близких не увижу и не услышу, не смогу ничего передать им, кроме этого письма, если оно будет написано заранее и... если Господь устроит так, что оно дойдет до моих близких... Это письмо должно заменить меня, прощание со мною, участие в моих похоронах, которые произойдут здесь без участия моих близких, без их молитвы и слез... Первое слово к тебе, моя дорогая, любимая, единственная... Прежде всего, благословляю тебя за твою любовь, за твою дружбу, за твою преданность мне... Да будет воля Божия! Мы дождемся радостного свидания в светлом Царстве любви и радости, где уже никто не сможет разлучить нас, – и ты расскажешь мне о том, как прожила ты жизнь без меня, как ты сумела по‑христиански воспитать наших детей, как ты сумела внушить им ужас и отвращение к мрачному безбожному мировоззрению и запечатлеть в их сердцах светлый образ Христа...»[4]
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 154-161

 Примечания

[1]Каледа-Амбарцумова Л. Соломенная Сторожка: (О храме Святителя Николая и его последних настоятелях). // Московский журнал. 1992. № 10. С. 57-59.
[2]ЦА ФСБ России. Д. Р-41202, л. 9.
[3]Там же. Л. 5, 8.
[4]Житие священномученика Василия Московского. ПСТБИ. М., 2001.
Суббота, 18 Февраль 2017 09:14

18 февраля. Мученик Михаил Амелюшкин

Автор
Мученик Михаил родился 24 сентября 1893 года в деревне Починки Богородского уезда* Московской губернии в семье крестьянина Спиридона Амелюшкина. Окончив сельскую школу, он занимался крестьянским хозяйством. Во время Первой мировой войны Михаил Спиридонович был призван в армию и служил до 1917 года рядовым. В течение многих лет он был регентом в храме Рождества Христова в селе Ямкино Богородского уезда, а с середины 1937 года стал служить в этой церкви псаломщиком.
26 ноября 1937 года Михаил Спиридонович был арестован вместе со служившими в храме священниками и заключен в тюрьму в городе Богородске, переименованном к тому времени в Ногинск.
Дежурные свидетели показали, что в конце апреля 1937 года «Амелюшкин в целях срыва проведения первомайской демонстрации среди населения говорил: “Вы, колхозники, приходите в церковь на пасхальное богослужение, а на демонстрацию не ходите, – пусть коммунисты одни ходят с красными флагами...”»[1]. На этот день он созвал всех известных ему певчих, чтобы богослужение совершалось самым торжественным образом.
На следующий день после ареста следователь допросил псаломщика.
– Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. Признаете себя в этом виновным? – спросил следователь.
– Контрреволюционной деятельности я не вел, – ответил Михаил Спиридонович.
Задав еще несколько подобных вопросов и получив на них отрицательные ответы, следователь прекратил допрос. На этом следствие было закончено. 1 декабря 1937 года тройка НКВД приговорила псаломщика Михаила к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Псаломщик Михаил Спиридонович Амелюшкин скончался в заключении 18 февраля 1942 года и был погребен в безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 152-153

Примечания

* Ныне Ногинского района Московской области.


[1] ГАРФ. Ф. 10035, д. 20815, л. 9 об.
 
Священномученик Мефодий родился 30 июля 1868 года в селе Вятском Сарапульского уезда Вятской губернии в семье псаломщика Платона Красноперова и в крещении был наречен Михаилом. Семья жила очень скудно в материальном отношении, и Михаил с детства узнал бедность и связанные с нею лишения. Но одновременно с этим он познал и великую силу веры; здесь его первым наставником стал отец, учивший сына во всем полагаться на волю Божию, познавать близость к человеку Бога, учивший видеть, что в мире ничего не совершается без Его благого Промысла, пусть и не сразу людьми понимаемого. Михаил окончил Сарапульское духовное училище и Вятскую Духовную семинарию и в 1890 году был определен на должность надзирателя Сарапульского духовного училища.
22 октября 1891 года епископ Сарапульский Афанасий (Пархомович) рукоположил Михаила во священника к Тихвино-Богородицкой церкви в селе Паздеры Сарапульского уезда. 19 февраля 1896 года он был назначен сверхштатным священником к Вознесенскому собору в Сарапуле и заведующим и законоучителем Никольской церковноприходской школы. Во время своего служения священником отец Михаил овдовел и принял решение целиком отдать себя на служение Церкви, а для этого он прежде всего счел необходимым завершить духовное образование.
В 1898 году отец Михаил поступил в Казанскую Духовную академию. В это время ректором академии был епископ Антоний (Храповицкий); общение с этим выдающимся архипастырем, беседы его о монашестве склонили отца Михаила к решению принять иноческий постриг. 11 февраля 1900 года, когда иерей Михаил учился на третьем курсе академии, епископ Антоний постриг его в мантию и нарек ему имя Мефодий, назначив благочинным учащегося в академии духовенства. В 1902 году иеромонах Мефодий окончил Казанскую Духовную академию со степенью кандидата богословия. Тема его кандидатской работы была «Пастырь Церкви по учению святого апостола Павла»[1].
16 августа 1902 года иеромонах Мефодий был назначен помощником смотрителя Уфимского духовного училища, а через год – инспектором Александровской миссионерской семинарии в городе Ардоне в Осетии и членом Ардонского отделения Епархиального училищного совета. В 1904 году иеромонах Мефодий был награжден наперсным крестом, а в 1905 году назначен исправляющим обязанности ректора семинарии. 20 ноября 1906 года отец Мефодий был назначен ректором Уфимской Духовной семинарии и возведен в сан архимандрита. В 1907 году архимандрит Мефодий был избран постоянным членом Уфимского епархиального комитета православного миссионерского общества, в 1908 году назначен редактором неофициальной части «Уфимских епархиальных новостей» и в том же году – старшим членом Просветительского отдела уфимского епархиального Братства Воскресения Христова со званием помощника председателя Братства[2].
Будучи активным делателем виноградника Христова, духовным воспитателем юношества – учащихся семинарии, пастырем и проповедником, отец Мефодий старался по возможности оградить паству от хищных волков, которые все смелее действовали в распутной атмосфере начала ХХ столетия.
Начиная 1908-1909 учебный год, отец Мефодий обратился к семинаристам с напутственным словом. «Печальная и тяжелая для впечатления картина представляется нам, братья и юноши, если мы остановим внимание свое на современном состоянии виноградника Божия, – сказал он. – То, что совершается в последние времена в мире и нашем православном Отечестве, ясно говорит, что делатели виноградника Божия начинают уподобляться богоборным иудеям: отвергают слова посланников Божиих и избранников, сосудов благодати Божией, оскорбляют их и “поносят… и рекут всяк зол глагол” на них, начинают вторично распинать Сына Божия, отвергая Его святое Евангелие, попирая Его заповеди и отрицая в корне самое дело христианства.
Масонство вместе с сектантством – эта страшная боговраждебная сила – быстро распространяется в мире христианском; в массе печатных изданий своих оно откровенно и цинично обещает в недалеком будущем “развеять по ветру пепел современного христианства” и отпраздновать над ним печальную тризну. С не меньшим успехом воинствует против Церкви Христовой религиозный рационализм и материализм. Вместо Евангелия Христова, начинают зачитываться сочинением богохульника Ренана или “Капиталом” Маркса. С фанатизмом и уверенностью проповедуют наступление “небесного-духовного царства вечной жизни” на земле. Многие совращаются в еврейство, в магометанство и даже язычество, тысячи душ, уклоняясь от православия, остаются без всякой религии. Отбросивши Евангелие Христово как книгу несбыточных идеалов, современные, именуемые христианами, учители стараются в практической жизни уничтожить влияние Евангелия, снять с человека всякую нравственную ответственность за его личное жизнеповедение. По современной антихристианской морали, всякий поступок, даже и самого кровожадного хищника – человека, может быть подведен под нравственный. Одним словом, враждебное Христовой Православной Церкви знамя антихристианского настроения человечества высоко развевается, и под стяг его стекаются все новые и новые полчища взрослых, юношей-подростков, почти детей. Приходится с печалью и глубокою скорбью убеждаться, что противление Хозяину виноградника растет, гордое своеволие, желание свергнуть благое иго Христово, самочиние, враждебное настроение усиливаются...»[3]
«Но вы знаете, что “миродержитель тьмы”, “бог века сего” и ныне ослепляет умы и сердца многих “сынов противления”, содержащих истину в неправде; сатана, связанный на тысящу лет, не видите ли, как ныне развязывается в своей мрачной деятельности? Не замечаете ли, как ад и преисподняя тенью своего мрака усиливаются закрыть свет Христовой истины и веры в роде человеческом? Антихристианские начала жизни под благовидными и обманчивыми именами нововерия, богоискательства, социализма, коммунизма и тому подобного – стремятся затенить и исказить до неузнаваемости чистые христианские идеалы, свет евангельской Христовой истины, Того, Кто просвещает мир и “всякого человека, грядущего в мир”. “Блюдите, юноши, како опасно ходите”. Время наше “опасное”, “дни лукавые”. Много ныне надо мудрости, и именно мудрости небесной, а не земной. Ныне особенно требуются люди, твердые духом, глубоко верующие в Бога и преданные сыны Церкви Христовой, убежденные проповедники и исповедники христианства»[4].
Желая, чтобы семинария по уровню образования и по количеству преподаваемых предметов стояла на высоком уровне, ректор делал все возможное, чтобы это осуществить, на что часто не хватало средств, и в январе 1909 года он обратился к съезду духовенства с просьбой, чтобы оно обеспечило вознаграждение некоторых учителей за преподавание дополнительных предметов[5].
Как одному из известнейших и одаренных проповедников Уфимской епархии, архимандриту Мефодию часто поручали говорить проповеди в уфимском кафедральном соборе.
22 марта 1909 года в слове в Неделю Ваий архимандрит Мефодий сказал: «Скорбит Господь, Учитель наш, о том, что мы, христиане, в своем большинстве, может быть, относимся совершенно безучастно к поруганию веры Христовой, не проявляем тревожного чувства и братской участливости к ближним и со спокойною совестью взираем на попрание ими иногда самых коренных основ веры и нравственности. Поразительная религиозная и нравственная “теплохладность” всюду! Возьмите семейную жизнь. Добрые традиции старины и уставы святой Церкви, освященные вековой практикой, молодежью ныне пренебрегаются как анахронизм. Вольномыслие религиозно-нравственное и своеволие, украшенное духом модных учений, – кумир современной молодежи! Старшие – люди опыта и жизни – стараются не замечать развивающегося зла или предпочитают постыдный мир доброй ссоре, постепенно сами привыкают так же равнодушно относиться к делам веры и смотреть на нее глазами молодежи. Безразличие, равнодушие в деле веры Христовой и религии – это общая болезнь нашего века. Духовное самочувствие в нас умерло, религиозное чувство притупилось, у нас не стало заметно духовного восторга, энтузиазма, религиозного подъема, мы хуже в этом случае оказываемся даже древнего Израиля, одушевленно, с ваиями в руках приветствовавшего Господа Христа. Мирясь с окружающим нас злом, мы воображаем, что исполняем закон Христа; не вступая в борьбу со злом, в силу неправильно понимаемой нами свободы совести, мы так свыкаемся с ним, что начинаем считать его нормальным явлением и становимся равнодушными к доброму. Излишние заботы об удобствах жизни, усердное служение миру и плоти совершенно подавляют ум и сердце и всякие религиозные интересы духовной жизни. В общественной жизни, в отношениях друг к другу мы проявляем часто какую-то сверхгуманность: великодушны к низости, снисходительны к разврату, готовы замолчать неверие и иногда богохульство, считаем преступным затрагивать покойную совесть ближнего; подвижников за истину и благочестие награждаем презрением, святую ревность их называем фанатизмом, психопатией. Вот почему ныне нечестие и безверие уже не прячутся от взоров людских, а открыто заявляют себя в жизни и литературе. Как не плакать об этом Господу нашему, как не скорбеть о слепоте духовной, о том, что мы, как и древний Израиль, не хотим уразуметь того, что служит к нашему вечному спасению, отказываемся понять “день свой”, то есть время земной жизни, предназначенной Господом для нашего духовно-нравственного совершенствования, сами идем беспечно к вечной погибели»[6].
30 апреля 1909 года Уфимская епархия отмечала 50-летие со дня смерти писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. В этот день состоялась закладка Аксаковского народного дома в Уфе, и отец Мефодий сказал слово об этом русском писателе, особо отметив, что важна не только любовь к окружающему миру, природе, но и к живым людям: «Развивающееся чувство любви к природе не закрыло, однако, от мальчика и живых людей. Дитя Аксаков понял, что природа без человека, орошающего потом своим лицо земли, не полна; она всегда была для писателя одно с тем, для кого Богом назначена. Полюбивши простую сельскую природу, мальчик научился любить простых русских добрых людей, привык ценить их полезный и святой, тяжелый труд. Наблюдая тяжелый крестьянский труд, мальчик с детства воспитал в себе сострадание к людям, снисхождение, гуманность. “Мне стало совестно, стыдно, – пишет он, – когда я сравнил себя с крестьянскими мальчиками, трудившимися от восхода и до заката солнца”.
Дальнейшее образование, чтение добрых и полезных книг под руководством матери и доброй школы открыли юноше новый мир, осмыслили явления природы и жизни людей. Мальчик и юноша Аксаков полюбил до конца жизни все родное, русское, русскую природу, сельский труд, русский быт, родной уклад жизни – полюбил свое Отечество, свою дорогую Родину.
Чтобы выразить свое внимание великому нашему писателю, человеку, чтобы порадовать его бессмертный дух и самим взять спасительный урок христианской жизни, постараемся, братья, обратить серьезное внимание на воспитание и совершенствование лучших, фундаментальных в жизни человека возрастов детства и юности. Отцы и матери, воспитатели, наставники и учители, пастыри, все, кто заботится о развитии в детях и юношах, подрастающем поколении, веры в Бога, преданности высшей воле Его Провидения, чувства христианской любви, братолюбия, гуманности, любви к родине, к царю, как отцу отечества, Христовой Церкви, как спасительному кораблю в бурном житейском море, – спасайте детство и юность, ищите и давайте им здоровую духовную пищу!»[7]
В начале ХХ столетия шло активное обсуждение вопросов просвещения крестьян. Псевдообразованное и мнимопросвещенное общество дворян и разночинцев спешило и весь народ русский приобщить к такому образованию, где за свет выдавалась тьма идолопоклонства перед человеческим разумом, а за образование – свод беспорядочных и непроверенных сведений.
5 октября 1909 года, обращаясь со словом к собравшимся на богослужение в уфимском кафедральном соборе, архимандрит Мефодий сказал: «Многие ныне много говорят и пишут о просвещении, образовании, воспитании, всеобщем обучении, о распространении научных знаний среди народных масс. “Побольше света, побольше знания, в знании – сила, в образовании – свобода!” Такие восклицания вместе с другими громкими словами: прогресс, культура, цивилизация – можно слышать и в устных беседах и читать на страницах печати...
Есть солнце мира физического, освещающее и согревающее нашу землю и обитателей ее. Есть и Солнце мира духовного, нравственного, освещающее наш духовный, внутренний мир лучами божественного света и согревающее благодатию души разумных творений. “Бог, повелевший некогда”, по слову апостола, в начале мира, “из тьмы свету воссияти, озарил и наши сердца”, то есть наш внутренний мир (2 Кор. 4, 6). Явилось в мир Солнце Правды – Христос – “образ Бога невидимого”, из недр Самого Отца (Кол. 1, 15; Евр. 1, 3).
Итак, вот тот свет, который необходим для всякого разумно-свободного существа. Вот тот свет, без которого разумная тварь, все мы, люди, – жить не можем истинною духовною жизнью, не в силах осуществить на земле свое человеческое назначение.
Без этого света никто из людей не достигнет величия, счастья и благополучия. Без этого света Христова мы не можем быть ни истинно просвещенными, ни истинно интеллигентными, ни истинно свободными. Вне христианства нет истинных героев добра, нет высших подвигов добродетелей, нет истинного прогресса в смысле стремления к высшему совершенству и богоподобию в личной жизни и в смысле устроения Царствия Божия в общественной и государственной жизни народов земли. Те, кои не будут озаряться и согреваться этим светом, не могут быть истинными братьями и мечтать о всеобщем равенстве людей. Истинная любовь, связующая воедино людей, согревающая жестокие сердца, сила, которая двигает жизнь мира к совершенству, явилась во всей полноте в мире только через Христа, в христианстве...
Всем ревнующим ныне о просвещении нашего народа русского, стремящимся скорее ввести всеобщее обучение и распространить среди народных масс научные знания, следует твердо помнить, что одно образование, одни знания без воспитания в народе веры в Бога, страха Божия, без укрепления в нем идеалов святой жизни, жизни “по-Божьи”, не могут сделать народ наш сильным, истинно просвещенным, счастливым и довольным. Русь Святая. Это говорит о том, что русский народ с самой колыбели жизни своей ставил первым идеалом достижение святости жизни и особенно чтил, благоговел пред теми, кто жил свято, “по-Божьи”. По этому идеалу строилась жизнь личная, семейная, общественная и государственная. С точки зрения этого идеала ценилось и просвещение, грамотность, образование. Созидавшие и строившие наше Отечество твердо помнили, что “свет Христов просвещает всех”, что “во свете Христа” мы можем узреть свет жизни, смысл и цель и разум жизни народов мира и каждого из нас в частности»[8].
В 1909 году в Уфе активно действовал пастырско-проповеднический кружок, задачей которого было нести свет Христова учения за пределы храмов. Одним из активных деятелей кружка стал архимандрит Мефодий. По его инициативе с 1 декабря 1909 года было положено начало регулярных бесед в городском ночлежном доме, в которых он принял самое деятельное участие, посещая ночлежные дома вместе с учениками семинарии, совершая здесь молебны, всенощные, раздавая грамотным книги и брошюры религиозно-нравственного содержания, многое поясняя и объясняя из христианского вероучения. В одном из сообщений об отслуженной в ночлежном доме архимандритом Мефодием всенощной на праздник Рождества Христова «Уфимские епархиальные ведомости» писали: «С великой радостью и благоговейным умилением молились ночлежники, подходили и целовали икону Рождества Христова. Впервые комнаты обитателей ночлежки огласились радостными, торжественными песнопениями великого христианского праздника. Можно надеяться, что с Божией помощью “Свет Разума” – Христос воссияет и в этих огрубевших, покрытых корою невежества и тьмы духовной, в сущности добрых, детски доверчивых русских сердцах “бывших людей”»[9].
Казалось бы, воспитательные учреждения, и особенно те, которые имели религиозный характер, выпускники которых становились со временем воспитателями и учителями народа, трудящимися для народа и на деньги народа, не должны были испытывать материальной нужды, – в действительности же дело обстояло наоборот. Причиной тому была заведенная первым революционером и борцом с Православной Церковью императором Петром I государственная машина по уничтожению православия в России, которая действовала на протяжении двух столетий и привела в конце концов к крушению и самой абсолютистской монархии.
13 ноября 1911 года в Уфе было открыто Попечительство о бедных воспитанниках семинарии, и архимандрит Мефодий обратился за помощью ко всем бывшим воспитанникам семинарии, а также «ко всем священно- и церковнослужителям Уфимской епархии, к учащим школ и всем, сочувствующим высшему рассаднику духовного просвещения в епархии, воспитывающему юношей “в надежду священства”. И малая лепта на доброе дело благотворения бедным юношам будет принята с благодарностью»[10].
Отец Мефодий хорошо понимал, в каком мире придется жить его воспитанникам, и по окончании курса в 1911 году он обратился к ним «с последним прощальным словом, в котором просил своих питомцев свято хранить заветы духовной школы, готовившей их в течение шести лет “в надежду священства”:
“Мужайтесь, братцы, вступая в мир, крепко верьте, что в борьбе возможна победа, ибо с вами всегда будет Господь. Он не оставит вас в жизненной борьбе, если вы будете ставить целью жизни – “искание Царства Божия и правды его”...
Это последний завет, который дает вам наша духовная школа; если вы будете верными этому и другим христианским заветам нашей школы, то доставите нам, вашим воспитателям и наставникам, величайшую радость и утешение»[11].
Архимандрит Мефодий был активным деятелем Уфимского епархиального комитета Православного миссионерского Общества и во время отсутствия епархиального архиерея возглавлял все заседания комитета. В 1911 году он был послан с миссионерскими целями в село Табынск Стерлитамакского уезда на праздник Табынской иконы Божией Матери. В своем отчете о поездке архимандрит Мефодий писал: «После богослужения начали записываться в Общество трезвости; в продолжение трех дней очень много было роздано народу листков и брошюр религиозно-нравственного и противопьянственного содержания»[12].
26 января 1913 года в Омской епархии с миссионерской целью была учреждена вторая викарная епископская кафедра. Второму викарию вверялись дела по управлению внутренней миссией, руководство всеми деятелями противосектантской и противораскольнической миссии. Второй викарий должен был председательствовать в Общеепархиальном и в Епархиальном училищном советах. На место второго викария был назначен архимандрит Мефодий.
3 февраля состоялось прощание учащихся и корпорации преподавателей со своим ректором, за шесть лет общения с ним искренне полюбивших его. Произнесенное в тот день от лица преподавателей слово вполне рисует нравственный облик архимандрита Мефодия.
«В основу своих отношений к нам – вашим сослуживцам, – говорилось в этом слове, – вы всегда полагали искреннюю сердечность, полное доверие и простоту. Мы всегда видели в вас лишь старейшего между равными. Вам совершенно чуждо было то начальственное отношение, которое часто разделяет начальника и подчиненных какой-то незримой стеной, о которую разбиваются все добрые начинания как с той, так и с другой стороны. Вы были образцом мягкости и деликатности в отношениях ко всем окружающим. Вам смело было можно высказывать свои мысли, вы спокойно выслушивали возражения. И все вопросы учебно-педагогического характера решались у нас мирно, учебная жизнь текла правильно.
Корпорация семинарии за время вашего управления представляла из себя тесный, сплоченный общим делом, товарищеский союз, в котором не было ни зависти, ни ссор, ни мелких дрязг, всегда сильно отражающихся на всякой деятельности, а тем более учебно-воспитательной. Во всеуслышание, с заслуженным достоинством можно сказать, что каждый из нас исполнял свой долг в полном смысле “за совесть”, а не за страх.
Знаем мы, вам... за истекшие шесть лет приходилось переживать и трудные минуты, когда нужно было много сдержанности, хладнокровия, чисто евангельского смирения, но причины этого были, так сказать, вне нашей досягаемости и мало зависели от распорядка нашей внутренней жизни. Разумею тяжелый год, когда в стенах семинарии свирепствовала дифтеритная эпидемия, когда вся тяжесть бед и напастей вынесена была по преимуществу на ваших плечах.
Ваши отношения к учащимся неизменно были проникнуты чисто отеческой любовью к ним, сочувствием всем добрым порывам, свойственным молодости...
Желая лучше подготовить учащихся к разносторонней деятельности приходского пастыря, вы располагали их к участию в народных чтениях, проповеданию слова Божия. Давали им в этом личный пример, вели несколько лет подряд религиозно-нравственные беседы среди так называемых бывших людей, нимало не гнушаясь входить для этого даже в ночлежный дом.
Вашему доброму, отзывчивому сердцу, сердцу человека, испытавшему в своем детстве большие лишения и бедность, были близки и материальные нужды воспитанников. Памятником ваших забот в этом направлении остается созданное вами Попечительство о бедных воспитанниках, столь необходимое при увеличивающемся количестве нуждающихся учеников.
Эстетические запросы нашего юношества тоже всегда находили в вас самый живой отклик, об этом могут свидетельствовать наши юные певцы, музыканты и художники.
Вашей инициативой было открыто при семинарии обучение ручному труду, столь необходимому в жизни человека, в особенности в сельской обстановке»[13].
Отец Мефодий, обращаясь к учащимся семинарии, сказал: «Мои отношения к вам были более отеческие, чем начальнические. В основу своих отношений к вам я ставил полное доверие отца к детям, любовь и снисходительность, не переходящую пределов дозволенного. Для меня вы были все одинаково дороги: и добрые, и порочные, усердные и ленивые. О всех болел я душой и молился, чтобы Господь сохранил вас от соблазнов и искушений зла. Мне хотелось, я стремился к тому, чтобы между вами и воспитателями и наставниками установились самые искренние, правдивые отношения. Я всегда просил вас быть откровенными, говорить правду. Я был утешен в этом отношении вами. Мне приходилось выслушивать правду от вас иногда и в очень резкой, грубой форме. Но лучше грубая правда, чем льстивая, деликатная ложь.
Бывали, конечно, в нашей семье семинарской и неприятности, недоразумения. Были минуты, когда вы и огорчали меня своими поступками в массе и отдельно, но я снисходительно прощал вам ради общего мира и, помня слова псалмопевца: “от юности моея мнози борют мя страсти”. Юность неуравновешенна, пылка и горяча. Но ни один отец не воспитает детей своих без огорчений и препятствий.
Но велика была и радость моя, когда приходилось слышать, что мои бывшие ученики заявляли себя на разных поприщах общественного служения в качестве пастырей, учителей, учащихся в высших учебных заведениях – деятельными, честными, самоотверженными, благочестивыми...
Наши отношения с вами, дорогие юноши, были близкими, родственными, искренними. Я хотел, чтобы они продолжились и потом, навсегда. Я старался быть отзывчивым к вашим нуждам. Отказать в просьбах ваших было мучительно для меня. Я переживал нравственную пытку, когда отказывал почему-либо. Часто мой отказ был на словах, а не на деле. Я сам видел и знал нужду и сочувствовал беднякам из вас. При Божией помощи и впредь обещаю по силе помогать обращающимся ко мне.
Расставаясь с вами, я хотел бы, чтобы вы исполнили мой дорогой завет. Вы готовитесь быть деятелями, пастырями, руководителями духовной жизни, сеятелями Света Христовой истины. Старайтесь еще здесь, на школьной скамье, вооружиться всеми доспехами духовного оружия для борьбы со злом мира. Укрепляйте в себе веру и приобретайте знания. Знание без веры бесплодно. Но и веры без знания недостаточно для ожесточенной борьбы с хитрыми обольщениями сатаны, особенно в наши “лукавые дни”»[14].
4 февраля 1913 года архимандрит Мефодий должен был выехать в Санкт-Петербург. Несмотря на холод и ненастье, вокзал в Уфе перед приходом поезда весь был полон городским духовенством, преподавателями и воспитанниками семинарии. По всему было видно, что отца Мефодия за эти шесть лет многие искренне полюбили.
8 февраля архимандрит Мефодий был наречен во епископа Акмолинского, второго викария Омской епархии. 10 февраля в Александро-Невской Лавре состоялась хиротония архимандрита Мефодия во епископа Акмолинского. 20 февраля епископ Мефодий прибыл в Омск[15].
5 апреля 1913 года в Омск прибыл назначенный сюда управляющим епархией епископ Андроник (Никольский), и некоторое время два великих пастыря Церкви Христовой трудились вместе, помогая друг другу в трудах и утешаясь друг другом.
Во время встречи епископ Мефодий, обратившись к владыке Андронику, сказал: «Омская церковь сегодня радостно встречает вас как своего Богоданного ей архипастыря. Новая, врученная вам, Владыка наш, паства с глубокою, затаенною надеждою взирает на вас. Она, прежде всего, в вас хочет встретить того же “усердного молитвенника и неусыпного труженика”, каким только что проводили вас благодарные новгородцы. Она хочет видеть вас как ревностного благовестника Евангелия Христова, твердого хранителя отеческих преданий церковных и энергичного, мудрого кормчего. Корабль Омской церкви обуревается, и сильно обуревается сектантской волной. Накатилась эта волна штундо-баптизма и так называемого “евангельского христианства” с юго-запада России и стремится захлестнуть мутными брызгами своими коренных православных аборигенов Сибири. Встрепенулись пастыри Омской церкви и на общем собрании прошлого года решили выступить на борьбу с усиливающимся врагом православия, преднаметив сеть миссионерских округов, и высказали пожелания дать надлежащую организацию приходской миссии, ассигновав на миссию средства...
На вашу долю, Владыка святый, выпадает серьезная и весьма нелегкая задача организовать или, лучше сказать, мобилизовать все силы, целую армию ратников духовного ополчения для отражения натиска врага. А враг не дремлет. За последнее время он становится очень смелым, дерзким, нагло издевается над православием и нередко злоупотребляет вероисповедным законом о свободе. В своих рядах враг насчитывает уже до пятидесяти проповедников – апостолов баптизма. А нам приходится со скорбью считать число отпадших от православия в баптизм. В прошлом году таковых было до тысячи душ. И ныне за эти три месяца с болью в сердце пришлось констатировать факты отпадения и провожать за ограду Церкви упорно убегающих от нее чад. Из разных уголков обширнейшей нашей епархии с громаднейшей территорией, входящей в состав двух областей – Акмолинской и Семипалатинской, губерний – Томской и Тобольской, идут слезные просьбы православных верующих людей: “Дайте нам батюшку, службы Божией у нас нет, многие взрослые умирают без покаяния и младенцы без крещения. А сектанты, пользуясь этим, зазывают нас усердно к себе в молитвенные собрания и похищают православные души в дебри свои”.
Услышите вы, Владыка, эти настойчивые просьбы духовно голодающих, и содрогнется ваше архипастырское любящее сердце. Огонь святой ревности о православной вере Христовой, дух апостольства, горевший в вас на месте прежнего вашего служения на ниве Христовой, возгорится с большею силою, вспыхнет ярким пламенем и здесь, во вверенной вашему архипастырскому попечению и управлению Омской епархии. Зная ваш просвещенный и умудренный опытом жизни ум, горячее, самоотверженно любящее сердце и твердую, решительную волю, мы, сотрудники вашей паствы, веруем и светло уповаем, что вы поведете корабль Омской церкви умелою рукою и зорким оком к тихой пристани Царствия Христова...
Вам здесь придется трудиться почти на невозделанной почве, строить не “на чужом, можно сказать, основании”. Здесь еще нет веками определившихся традиций, как в коренных русских епархиях. В утешение смею вам, Владыка, сказать, что для вашей кипучей энергии, мудрого, просвещенного ума и любящего сердца почва достается благодарная. Народ – коренные аборигены Сибири – добрый, с остатками древнего благочестивого русского уклада жизни. Менее благодарной почвой, может быть, явятся переселенцы, кои стремительной волной текут сюда с юго-запада России и несут с собой часто семена сектантства и другие тени Запада. Духовенство, большей частью пришлое из других епархий, ждет твердого голоса своего архипастыря. О городском духовенстве могу сказать, что оно миролюбивое и трудящееся. В пастырях города Омска, в ближайших ваших сотрудниках, вы найдете, Владыка, усердных служителей, послушных и с готовностью идущих на всякие благие начинания своего архипастыря»[16].
Епископ Андроник сразу по приезде отправился в путешествие по приходам епархии, а епископу Мефодию предложил совершить поездку в село Чернолучье для совершения там торжественных богослужений в день празднования памяти мученицы Параскевы, когда там собирается множество паломников, иногда из самых отдаленных мест Омской епархии.
Один из пастырей-миссионеров, бывших с владыкой Мефодием, так описал это событие: «Поездке решено было придать миссионерский характер в широком смысле с целью возможно более сильного воздействия на религиозную настроенность собравшегося православного народа, обуреваемого сектантской пропагандой, а также и всякими пороками. Для этого владыка пригласил с собой особых проповедников, а именно: инспектора классов Омского епархиального училища священника Илью Фокина – по миссионерским вопросам, и священника Омской вокзальной церкви Иоанна Попова – по трезвенным вопросам. Для раздачи народу было взято до семи тысяч брошюр миссионерского, противоалкогольного и вообще религиозно-нравственного содержания; для руководства общенародным пением выезжал в село отец А. Алексеев, для специальных песнопений был взят особый хор певчих.
В 6 часов вечера началось всенощное бдение. Владыка и духовенство стали на высоком помосте, и служба была видима для народа. Неспешно и торжественно совершалось богослужение. Некоторые песнопения исполнялись всем народом... отец Илья Фокин обратился к народу с проповедью-речью на тему почитания святых, о премудрой и всехвальной мученице Параскеве как образце веры и стойкости в борьбе за христианскую истину, о подражании ей в подвиге исповедания веры, об уклонении от непризванных лжеучителей сектантов, ненавидящих святыню Церкви, отторгающих людей Божиих от правды Христовой. После речи проповедника началось торжественное всенародное прославление имени Божия (“Хвалите имя Господне”) и подвига святой мученицы. Елеопомазание, по причине множества народа, совершалось в трех пунктах, при чем подходившим православным людям раздавались священниками листки религиозно-нравственного, противосектантского и противоалкогольного содержания. Этих листков было роздано до семи тысяч. Долго продолжалось елеопомазание, вплоть до окончания первого часа. Канон “Отверзу уста моя” пел весь народ. Перед отпустом первого часа второй проповедник (священник Иоанн Попов) обратился к народу со словом. Его слово было посвящено выяснению вопроса о вреде для народа пьянства, употребления спиртных напитков.
В 10 часов вечера кончилось церковное торжество и народ медленно стал расходиться по селу, обмениваясь впечатлениями от светлого торжества, ото всей дотоле небывалой обстановки богослужения, совершенного архипастырем с сонмом священнослужителей под открытым небом, сопровождавшегося живым словом проповеди, призывами к вере и верности, трезвости и чистоте жизни, общим воодушевленным пением, горячей всенародной, единомышленной молитвой. Наутро ранняя литургия была совершена в 6 часов, так как было несколько сот причастников. Поздняя литургия началась в 9 часов... Облачившись, владыка обратился к народу со словом поучения и увещания хранить святые заветы веры православной, не ходить вослед сектантских суесловов, подражать вере святых Божиих, за что Божие благословение всегда пребудет с верными и верующими. Отрадно было слышать это задушевное, простое и искреннее слово архипастыря к народу, многими тысячами окружавшему место богослужения, благоговейно слушавшему слова молитвы и поучения. Ярко светило солнышко, радостно звонили колокола, плавно поднимался к чистому небу, вместе с народной молитвой, дым кадильный, блестели хоругви, кресты и иконы. Безграничное море народное ширилось в разные стороны. То была святая, крестоносная и богоносная Русь, смиренная сердцем, кроткая духом, крепкая верой. В середине ее, окруженная сонмом служителей Церкви святой, возвышалась святая икона премудрой и всехвальной Параскевы, в деснице своей крепко, высоко и торжественно держащей святой крест Господень. И невольно поднимался дух от созерцания этой чисто русской картины, думалось и верилось, что ведомая, вдохновляемая и научаемая святыми Божьими Русь наша не отступит в своих главных массах от веры отцов, пройдет мимо козней лжеучителей, верная Богу, любящая свою Церковь, свое великое исповедание!..
После торжественного молебствия, во время которого было совершено освящение воды, священник обратился к народу со словом против погибельного пьянства, указывая на его тлетворные последствия, призывая народ трезвенно и чисто провести святой праздник и записаться в число ратников трезвенного движения. Энергичные призывы дать обет трезвости имели следствием то, что около ста человек немедленно записались в общество трезвости, а многие обещали свое намерение осуществить по приезде в свои приходы»[17].
Епископ Андроник исхлопотал перед Святейшим Синодом разрешение на проведение в Омске миссионерских курсов. Первые курсы в Омске были проведены с 1 по 17 июля 1913 года. Заведовать ими был приглашен синодальный миссионер протоиерей Иоанн Восторгов, который блестяще справился со своей задачей. В занятиях приняли участие более двухсот тридцати пяти церковно- и священнослужителей, это было самое крупное явление подобного рода в Западной Сибири за последние годы. Занятия курсов каждый день посещали епископы Андроник и Мефодий[18].
За первое десятилетие ХХ века в России широко распространился порок винопития. За шесть с половиной лет с 1906-го по 1913 год не столь уж и многочисленное тогда население Тобольской, Томской, Иркутской, Енисейской, Акмолинской, Семипалатинской и Якутской областей потратило на водку триста восемьдесят семь с половиной миллионов рублей. Распространяющийся среди русского народа порок пьянства принимал все более угрожающие размеры, за этим уже была видна перспектива катастрофы общенациональной. Пьянство предвозвещало обнищание, упадок нравов, неспособность не только к духовной жизни, но и к нравственной, упадок морали, разрушение семьи, а вместе с разрушением семьи и разрушение государства. Епископ Андроник видел, какая, во всей своей зловещей силе и дьявольской беспощадности, нависла над его паствой угроза, и в 1913 году в Омской епархии было положено начало общеепархиальной борьбы с пьянством, которая, по мысли владыки, должна была вырасти в общенародное движение, чтобы сам народ потребовал закрытия кабаков и пивных лавок.
21 июля 1913 года в Омске было учреждено Епархиальное Братство трезвости, председателем которого стал епископ Мефодий. С этого времени во все свои миссионерские поездки по приходам епархии он брал с собой не только священника-миссионера для объяснения сектантских заблуждений, но и священника-миссионера, который звал бы паству к трезвеннической жизни. Приехав в село Боровское Ишимского уезда, где хранился чудотворный список с Абалацкой иконы Божией Матери, владыка напомнил, какие бывают печальные последствия, когда мы лишаемся защиты и покрова Царицы Небесной, когда поступаем по пословице: «что имеем – не храним, потерявши – плачем». Обращаясь к пастве, он показал, каким стал быт современной деревни с ее непробудным пьянством, с разнузданностью нравов, хулиганством и другими пороками. Для успешной борьбы с таким распространившимся пороком, как пьянство, владыка предложил слушателям образовать у себя в приходе Общество трезвости[19].
С самого своего приезда в Омск владыка Андроник использовал любую возможность для проповеди, для просвещения паствы, для миссионерских поездок. Случался ли в каком селе большой праздник, на который традиционно стекалось множество народа, собирался ли народ в какой-либо день к особо чтимой иконе, или тщанием благотворителей приобреталась какая-либо святыня, епископ Андроник ехал в это место к народу или посылал туда епископа Мефодия.
В апреле 1914 года для Марие-Магдалинской церкви в Петропавловске была прислана с Афона Иверская икона Божией Матери со множеством частиц святых мощей и частицей Животворящего Креста Господня.
Епархиальный наблюдатель так описал эти события: «Владыка, ежедневно всю пасхальную неделю служивший утром и вечером по церквам города Омска, предложил преосвященному Мефодию побывать в Петропавловске, устроить архиерейское богослужение с совершением крестных ходов, с усиленным проповеданием слова Божия, с общенародным пением, с раздачей духовных листков.
Кроме участия в торжестве, его Преосвященство намерен был устроить миссионерскую беседу, для чего был приглашен миссионер-священник отец Пантелеимон Папшев, который и сопровождал его Преосвященство.
По окончании литургии вокруг храма был совершен крестный ход во главе с владыкой. Во время крестного хода служили молебен, владыка осенял святой иконой Царицы Небесной и читал святое Евангелие.
После крестного хода его Преосвященство обратился к молящимся со словом, в котором, с присущим владыке добросердечием и любовью, выразил радость по поводу посещения в первый раз железнодорожного храма, поздравил с праздником светлого Христова Воскресения, говорил о сектантстве, о пороке пьянства, против которого теперь борется вся Русь православная, и пожелал жить всем по заповедям Спасителя.
С благословения его Преосвященства, преосвященнейшего Андроника, епископа Омского и Павлодарского, в присутствии его Преосвященства, преосвященнейшего Мефодия, епископа Акмолинского, в 5 часов вечера состоялась беседа отца Пантелеимона Папшева с представителем баптизма в Сибири – известным руководителем баптистов Г.И. Мазаевым.
Беседа привлекла огромное количество слушателей, как православных, так и баптистов: здание школы (три классных комнаты) не могло вместить всех слушателей.
После троекратного пения тропаря “Христос воскресе” его Преосвященство обратился с речью, в которой указал, что цель беседы не словопрения, не желание победить в ловкости на словах, а высокая – указать и утвердить несомненную истину в вопросе о крещении младенцев и уяснить, где правда: на стороне православия или у баптистов.
В конце речи Преосвященный просил обоих собеседников вести беседу мирно, дружелюбно, не переходя на личную почву, а руководясь только одним – истиной.
Несмотря на то, что Г.И. Мазаев известен как весьма сильный собеседник, с Божьей помощью отец миссионер умело опроверг все его доводы, и Г.И. Мазаев, конечно, не оказал никакого влияния на баптистов и не мог подкрепить свои основания убедительностью.
Отец миссионер весьма находчиво доводы Г.И. Мазаева обращал в пользу православия и, так сказать, пользовался их же, баптистов, оружием против них.
Вся беседа носила мирный характер, за что владыка в заключительной речи благодарил обоих собеседников, выразил надежду, что эта беседа не последняя, и пожелал народу внимательно читать и изучать Священное Писание при свете Христовой Церкви.
С глубоким чувством благодарности всем устроителям уходили православные с беседы, и видно было, что и еще бы до глубокой ночи просидели они, слушая отца миссионера. Дай, Боже, чтобы миссионерские беседы имели место чаще и чаще в местах, зараженных тлетворным лжеучением сектантов, но “жатва многа, а делателей мало!”.
Что делать? Будем ждать более лучших условий, а пока окормляться и тем, что имеем»[20].
12 мая 1914 года в Омске при архиерейском доме открылись псаломщические курсы, на которые было принято для обучения пятнадцать человек. Открывая курсы, владыка Мефодий «обратился к курсистам со словом, в котором указал им, насколько ответственно служение в Церкви Божией чтеца, или певца, или псаломщика. Хотя это и низшая степень в Церкви Божией, но и на ней можно принести громадную пользу верующим членам Христовой Церкви, собирающимся для молитвы в храмах Божиих. Если псаломщик разумеет, что читает, осмысленно, с благоговением, раздельно, громко читает, а также и поет церковные песнопения, то он передает молящимся содержание всего от сердца к сердцу, как бы вкладывает в душу молящимся читаемое и поемое. Он тогда не дудка, не свирель только, а и проповедник, миссионер. Так вы и должны смотреть на свое служение, к которому будете готовиться.
Народ православный русский любит пение, и особенно церковное. В последнее время начало повсюду вводиться общенародное пение в церквах и на беседах. В нашей епархии, где много сектантов, тем более необходимо общенародное пение в храмах. Научить народ петь можно посредством школы. Надо научить петь школьников, а потом и взрослых около них. Вот здесь, на курсах, вы и будете учиться умению обучать других пению. Здесь же вы научитесь письмоводству и ознакомитесь с историей и обличением сектантства и будете, таким образом, добрыми помощниками своим священникам приходским»[21].
Благодаря поддержке архиереев и непосредственному их участию в работе Епархиального Братства трезвости, в течение нескольких месяцев число членов Братства в Омске перевалило за четыреста человек. В среде трезвенников зародилось стремление к активной церковно-общественной деятельности, и прежде всего желание немедленного закрытия в городе всех винных и пивных лавок. Братство трезвости выдало полномочия трезвенникам для сбора подписей о закрытии некоторых винных лавок.
В первых числах августа в Омске было получено известие о переводе епископа Андроника в Пермь, которое глубоко опечалило владыку Мефодия. Прощаясь с ним, он поблагодарил владыку за все доброе, сделанное для епархии, и за доброе дружеское отношение к нему лично и в заключение преподнес владыке Андронику в подарок четки.
Ввиду больших успехов сектантов в Омской епархии, 26 августа 1914 года председатель Миссионерского совета епископ Мефодий постановил: «Так как одним из средств к совращению православных в сектантство служат молитвенные собрания, сопровождаемые чтением Святого Писания на русском языке с толкованием в духе секты, – подтвердить духовенству епархии обязательно прочитывать за богослужением после запричастного стиха или после “Буди имя Господне благословенно” Апостол и Евангелие на русском языке с кратким объяснением; обучать детей внешкольного возраста молитвам, что делать в сельских церквах между утреней и литургией, а также разъяснять на внебогослужебных собеседованиях церковное богослужение и обряды, употребляемые при совершении таинств, чтобы сектанты непонимание православными богослужения, евангельских, апостольских и паремийных чтений на славянском языке не объясняли как результат отсутствия Святого Духа в Православной Церкви»[22].
В 1914 году Петропавловская городская дума возбудила перед Омской епархией ходатайство о перенесении места пребывания епископа Акмолинского из Омска в Петропавловск, заявив, что со своей стороны она готова отпустить средства на содержание архиерейского дома. 6 ноября 1914 года был опубликован указ о переименовании второго викария Омской епархии во епископа Петропавловского с предоставлением ему значительных полномочий в самостоятельном управлении приходами Петропавловского, Кокчетавского и Атбасарского уездов[23].
Обратившись в Вознесенском соборе Петропавловска к пастве, владыка Мефодий сказал: «С сего священного места, откуда вы привыкли слышать благовествуемое вам слово Божие, слово жизни, слово нашего Спасителя Христа, я, как принявший от Самого Христа друг-другопринимательно через апостолов перешедшую на меня благодать архиерейства, полномочие и власть апостолов, возглашаю богоспасаемому граду сему апостольское и Христово приветствие: мир граду сему! Мир живущим в нем! Мир и тем городам и весям, которые вручены высшею властию управлению и духовному окормлению епископа Петропавловского.
Это приветствие мое будет первым истинно христианским приветом, по заповеди Пастыреначальника Христа. Когда Христос Спаситель посылал Своих учеников – апостолов на проповедь, а в лице их и будущих их преемников – епископов и пресвитеров, то давал такие наставления им: “жатвы много, а делателей мало... Идите! Наипаче идите к погибшим овцам... проповедуйте, что приблизилось Царствие Божие, Царствие Небесное. В какой город или селение придете, наведывайтесь, кто в нем достоин. Входя, приветствуйте, говоря: “Мир дому сему”. Если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш, а если нет, то к вам возвратится... Если придете в какой город и не примут вас, то, вышедши, скажите: “И прах, прилипший к нам от вашего города, отрясаем...” Но сказываю вам, что Содому и Гоморре в день Суда отраднее будет, нежели городу тому»[24].
В 1915 году много времени епископ Мефодий посвятил крестным ходам, некоторые из которых имели длительный и по расстоянию, и по времени характер. С 17 мая по 19 июня владыка возглавлял крестный ход, который прошел более пятисот верст из Петропавловска в Акмолинск с иконой святителя Николая чудотворца, подаренной Государем Императором. Вот некоторые эпизоды этого события, сохранившиеся в воспоминаниях очевидца: «Солнце уже склонялось к западу, когда запыленные группы паломников прибыли со святыней в поселок Липовский. Так как убогий молитвенный дом не мог вместить всех собравшихся на такое редкое церковное торжество, как встреча царского дара – святыни и своего архипастыря, – то молебен служился под открытым небом, благо к тому располагала тихая погода.
Перед молебном преосвященнейший владыка повел беседу о хлыстах. После этого к владыке подошел хлыст и задал вопрос:
– А делаем ли грех, если собираемся на богомоления, ибо Сам же Иисус Христос сказал, что “где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я посреди их...”?
Владыка пояснил собравшимся, что вопрос это обычный у всех отделяющихся от единой спасительной Церкви Православной, но что все они, а в частности хлысты, собираются во имя другого Иисуса, которого апостолы не проповедали (2 Кор. 11, 4), а во имя лжехристов, от которых предостерегал нас Сам Господь (Мф. 24, 23-24), и, самочинно удаляясь от единой спасительной Церкви Православной (Деян. 2, 47), становятся для нас язычниками и мытарями, то есть самыми неугодными Богу людьми (Мф. 18, 17). Во время речи владыки с хлыстом сделался припадок.
После сего преосвященный еще долго разъяснял слушателям о ложности и погибельности хлыстовского заблуждения и предупреждал их остерегаться различных непризванных лжеучителей и твердо держаться единого спасительного корабля – Церкви Православной.
Молебен святителю Николаю чудотворцу был отслужен владыкой со многим духовенством. Мощное всенародное исполнение припевов увеличивало впечатление, и собравшиеся переживали действительный и высокий подъем духа... О, если бы такие беседы и служения наших архипастырей устраивались чаще, – как много света и тепла вносили бы они в темную, безрадостную жизнь русского крестьянина!
Дорогой по пути в ближайшее село Драгомирское владыке пришлось повстречаться с последователем хлыстовства, на которого жаловались в Липовке жена и сын, что отец все тащит из дома в хлыстовский “корабль”. Владыка долго беседовал, вразумляя заблудшего. Когда тот попросил благословения, то владыка сказал, что благословения не даст и Бог не благословит до тех пор, пока он не откажется от своего заблуждения...
Перед молебном владыка в своем слове указал драгомировцам, что молитвенный дом в их селе (из дерна и очень небольшой) – грустное убожество, между тем как среди сельских построек видны порядочные дома – и это в то время как дом Божий в таком запустении...
Необходима жертва и в настоящее трудное время, чтобы возможно скорее закончить постройку Божьего дома, который имеет такое громадное значение в духовной жизни христианина...
По пути в село Алексеевское его преосвященство останавливался в поселке Шульженовке. Здесь в молитвенном доме была около часу беседа с хлыстами. Один из последователей хлыстовства утверждал, что они почитают “тетеньку”, и называл ее при этом “богородицей”. В виде доказательства он приводил такой случай из ее жизни:
– Она святая, потому что на коленочках проползла все селение два раза...
– Ну, этого, положим, еще далеко не достаточно для того, чтобы производить ее в “богородицы”, – заметил владыка, – если сделает так и другая какая-нибудь женщина – уже ли и ее считать святою... Сколько же у нас “богородиц”?
– Богородица у нас одна, – уклончиво ответил хлыст, разумея под словом “у нас” свой хлыстовский “корабль”.
Тогда владыка путем простых и понятных для народа логических рассуждений, так как народ наш в массе туго воспринимает отвлеченную богословскую мудрость, довел своего собеседника до невольного признания, что их “тетенька”, которую они почитают, никоим образом не может называться “богородицей”. В самом деле: в Шульженовке, скажут, одна, то же скажут и в деревне Серафимовке, есть одна в Самаре, а там и еще где-нибудь...
– Выходит что-то уж очень много “богородиц”, а ведь истинная-то одна – Приснодева Мария, дочь благочестивых родителей Иоакима и Анны.
При этом владыка вкратце рассказал о Пресвятой Деве Марии. Точно так же преосвященный разъяснял и о Христе, Спасителе грешников, приводя пророчество Его о лжехристах (Мф. 24, 23-24).
В присутствии православных преосвященный объявил хлыстам, чтобы они храм Божий не посещали на соблазн православных, пока не перестанут верить в своих “тетеньку” и “дяденьку”...
На пути в Александровское владыка останавливался в поселке Ивановском. Школа Министерства народного просвещения служит для крестьян и молитвенным домом. Последние выражали недовольство своим учителем, что он в школу никогда не ходит по праздникам, не читает и не поет с учениками. Евангелия, этой святой книги каждого христианина, не оказалось в школе, долг которой насаждать просвещение...
Будем надеяться, что мы не дождемся того времени, когда из наших школ будет совсем удалено святое Евангелие так, как почти совсем на нет сведено преподавание богослужебного славянского языка. На предложение владыки учителю и жителям приобрести у книгоноши Евангелия и другие книги многие охотно отозвались и сейчас же купили предложенные книги»[25].
Существенной проблемой в церковной жизни Омской епархии был недостаток храмов и малая поместительность тех, которые были. При железнодорожной станции в Петропавловске Мариино-Магдалинская церковь была столь мала, что не могла вместить всех желающих, а меж тем здесь было четыре училища, но по малости храма его могли посещать учащиеся только одного училища. В то же время в новопостроенном городском приходском училище был спланирован для театральных представлений большой зал вместимостью до трехсот человек. Епископ Мефодий исхлопотал у городских властей разрешение служить в этом зале молебны, а также вести религиозно-нравственные и противосектантские беседы. В 1915 году Петропавловск посетил назначенный в Омск епископ Сильвестр (Ольшевский), который предложил устроить в этом зале алтарь и освятить зал как храм. Предложение было с радостью принято, и 10 января 1916 года состоялось освящение храма.
После освящения владыка Мефодий обратился к молящимся со словом, сказав: «Как в природе – куда луч солнца не проникает, там нет жизни, там мрак, холод, смерть, умирает всякая жизнь растительная и животная – так и в мире духовно-нравственном – вне Христа, вне Церкви Христовой, всюду, куда не проникает луч этого божественного спасительного света, нет жизни истинной, духовной, спасительной, там мрак греха, вечная смерть. Вне Церкви Христовой, без Христа и Его спасительной благодати, подаваемой в храме Божием через таинства и богослужения, через Его святое Евангелие, есть “добрые и злые”, но нет “совершенных”, нет святых, нет подвижников, праведников, нет истинных героев добра, любви и правды. Только христианство дало миру истинный свет, просвещающий всякого человека; оно осветило всю жизнь человечества – личную, семейную, общественную и государственную. Кто живет во Христе, тот живет во свете, тот, как ветвь на лозе, принесет много плода.
Враг света – мрачный сатана – старается своей злой деятельностью заградить проникновение лучей света Христова в души человеческие, стремится подменить истинный свет ложным, обманчивым, истинное просвещение и знание лжеименным знанием – “просвещением по стихиям мира сего”. “Отец светов”, “Свет разума” заменяется “слепой силой”, управляющей миром. Люди, верующие в “слепую силу” как в божество, конечно, и сами являются духовными слепцами – они видят только земное и за земным не видят небесного, не слышат голоса Бога Отца, не чувствуют Его благодатной силы. Следуя за блуждающим светом обманчивых болотных огоньков, они погибают в тине заблуждения, греха, озлобления, страстей. Ибо только “свет Христов просвещает всех” и ведет в царство света, в царство правды и любви, Божие вечное Царство Небесное. Храмы земные – это светочи Христова света, светильники, сияющие во мраке жизни, – в них верующий получает свет и тепло, что необходимо для жизни духовной и что движет жизнь по пути к совершенству, к Царству Небесному. Надо радоваться и благодарить Бога за всякий вновь освященный храм»[26].
С марта 1917 года, сразу же после свержения монархии, начались гонения на Русскую Православную Церковь. В это время епископ Мефодий был в Уфе, где он временно замещал епископа Андрея (Ухтомского), срочно вызванного в Петроград. В Петропавловск владыка вернулся 23 марта вечером. Здесь он услышал, что неким евреем пущен слух о том, что в архиерейском доме и в женском монастыре хранится много спрятанного купцами сахара, махорки и мануфактуры. Молва эта разнеслась не только по Петропавловску, но далеко по его окрестностям, и распространялась главным образом среди солдат. Пущен был также слух и о том, что в женском монастыре спрятана погромная иоаннитская* литература.
25 марта Совет рабочих и солдатских депутатов постановил произвести обыск в архиерейском доме и в женском монастыре. В этот же день в 11 часов вечера к епископу Мефодию явились человек двадцать вооруженных солдат и рабочих. Владыке предъявили документ, что они уполномочены Советом солдатских и рабочих депутатов и городским исполкомом произвести обыск. Искали погромную литературу, искали сахар и махорку, но ничего не нашли. Во время обыска дом и монастырь были окружены ротой солдат. Из квартиры епископа вооруженный отряд отправился в монастырь. Там также все перерыли. Затем вооруженные солдаты вошли в церковь, прошли в алтарь и по приказанию унтер-офицера стали шарить под престолом. Присутствовавшая при обыске монахиня предупредила их, что в алтарь с оружием входить нельзя, что надо позвать священника, но они не обратили на это внимания.
Утром 26 марта, в Вербное воскресенье, епископ Мефодий собирался идти в собор служить литургию, когда к нему пришли из монастырской церкви сказать, что вооруженные солдаты были в церкви и в алтаре и прикасались к святому престолу. Епископ благословил освятить алтарь и служить.
После литургии в соборе епископ вышел благословить народ и в это время кратко изложил все то, что произошло в монастырском храме, сказав, что считает своим долгом предупредить православных, дабы они не приняли вести о происшедшем ночью в храме в искаженном молвой виде. Епископ призвал не беспокоиться до расследования всех обстоятельств дела.
26 марта в три часа дня к епископу пришел председатель исполкома и обвинил владыку в произнесении проповеди, угрожающей общественному спокойствию. Епископ Мефодий возразил, что подобного рода проповеди не говорил, а после литургии небольшому числу богомольцев – было их около ста пятидесяти человек – рассказал о происшедшем ночью обыске; сделал он это ради успокоения народа и предупреждения нелепых слухов, которые могли появиться в городе. Председатель исполкома извинился за «печальный факт», как он выразился, и сказал, что это обвинение было ошибкой.
27 марта Совет рабочих и солдатских депутатов постановил послать телеграммы министру Керенскому и обер-прокурору Святейшего Синода с просьбой об удалении епископа Мефодия из Петропавловска за реакционную деятельность, угрожающую общественному спокойствию.
На другой день в местной газете появилось сообщение Совета рабочих и солдатских депутатов, где говорилось, что в монастырской церкви солдатами ничего святотатственного допущено не было, что они вели себя корректно, как и подобает в святом храме; между тем архиерей стал распространять клевету, обратившись к тысячной толпе с проповедью во время литургии.
Просьбу большевиков удалить епископа из города Святейший Синод оставил без внимания.
1 мая 1917 года епископ Мефодий направил в Святейший Синод обстоятельный доклад о происшедших событиях, в котором, в частности, писал: «Без сомнения, провокация, пущенная из еврейского лагеря, сделала свое дело. Замечательно, что обвиняют меня в реакционной деятельности бывшей. В чем же она выражалась? Никаких данных нет. Я не был ни “союзником”, ни “черносотенцем”. По приезде из Уфы 23 марта, я за каждым богослужением в дни Пасхи призывал народ к объединению, к подчинению Временному правительству, к миру и взаимной любви... Народ возмущается произволом Совета рабочих и солдатских депутатов. У нас в Сибири “свободы” стараются использовать много шире, чем в коренной России. Все хотят управлять, а повиноваться некому.
Вопрос об удалении меня по просьбе Совета рабочих и солдатских депутатов будет обсуждаться на собрании мирян и духовенства города Петропавловска. Резолюция будет представлена обер-прокурору для доклада Святейшему Синоду. Возмутили обыском в церкви православный народ и, спасая себя, свалили все на архиерея. Они надеялись, что по их капризу сейчас архиерея уберут. Если будет такой произвол, какой у нас сейчас, то, конечно, служить трудно. Каждое слово стараются уловить, перевернуть и поставить на счет. Славу Богу, мы начинаем привлекать мирян к церковному делу, объединять с клиром. Народ горой стоит за Церковь, хотя сектанты и евреи пробуют хулить святые иконы, приглашают устно и печатно сдирать с образов ризы, снимать кресты и тому подобное. Народ православный возмущается и готов иной раз на печальные эксцессы. Только слово наше архипастырское и пастырское, беседы, моления удерживают от печальных погромов. Докладывая о сем, долгом почитаю просить Святейший Синод защитить меня от напрасной клеветы, не основанной на фактах, от капризного произвола Совета рабочих и солдатских депутатов города Петропавловска. Просьба их об удалении меня не имеет данных, кроме подозрения и желания себя спасти, закрыть факты святотатства в храме при обыске. Солдаты не столь виноваты, как унтер-офицер, приказавший им. Он был, вероятно, баптист»[27].
После захвата власти большевиками в России началась гражданская война, которая в иных местах переросла в крестьянские восстания. Крестьянское восстание, вспыхнувшее в Западной Сибири в 1921 году, стало одним из крупнейших очагов сопротивления безжалостному режиму. Крестьяне захватили Петропавловск, Ишим, Тобольск, везде беспощадно расправляясь с коммунистами и их семьями. Повстанцами было образовано Северное Сибирское правительство. На восстание против антинародного большевистского режима большевики ответили с удвоенной жестокостью. Карательные большевистские отряды сотнями, без разбора расстреливали жителей захваченных сел и городов, сжигали дотла захваченные поселения. Когда красные заняли город Петропавловск, то первое, что они сделали, это убили епископа Мефодия.
17 февраля 1921 года владыка служил Божественную литургию в Никольской церкви в Петропавловске. После молебна он вышел со словом примирения на площадь к собравшемуся перед храмом народу – и здесь перед храмом был убит. Епископ Мефодий был заколот штыками; уже убитому епископу красноармейцы нанесли еще несколько штыковых ран, а затем в одну из ран вонзили крест[28].
За двенадцать лет перед мученической кончиной, еще будучи архимандритом, проповедуя в уфимском кафедральном соборе при архиерейском богослужении в Неделю Крестопоклонную, он говорил: «Нам надо глубоко запечатлеть в мыслях и сердце, что если мы хотим жить разумно, осмысленно, истинной духовной жизнью, следовать за Христом, то нам придется постоянно бороться за идеалы духовной жизни, постоянно испытывать в этой борьбе скорби и страдания. Но зато эта борьба, эти скорби и страдания очищают нас от греха, возвышают дух и ведут к победе, к славе, к нетлению, к бессмертию. Позади своего креста или в конце своего крестного пути мы увидим светлый Лик Господа, Его святую десницу, которая поддержит прикосновением благодати... Никакие блага этого мира, никакая мудрость мирская не могут так скоро привести нас к цели, к искомому нами и всеми людьми счастью, радости, блаженству, как тесный, узкий евангельский путь, или путь креста. “Если вы Христовы, говорит апостол, то плоть распните со страстьми и похотьми”. Не верьте, братья, современным модным учениям и суемудрым учителям, обещающим рай утех и наслаждений на земле. Рай Христов достигается великими усилиями, подвигами: “Царствие Божие усилием берется, и употребляющие усилия восхищают его”. “Венцом правды”, наградой блаженства увенчиваются те, кто показал себя в жизни, подобно апостолу Павлу: “в великом терпении, в бедствиях, скорбях, бедах, в ранах, в темницах, в изгнаниях, трудах, бдениях молитвенных, постах, в чистоте жизни, слове истины, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах” (2 Кор. 6, 4-8)»[29].
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 25-55

 
Примечания

* Иоанниты – секта, подобная хлыстовской, члены которой считали отца Иоанна Кронштадтского Христом; отец Иоанн много лет вел с ними непримиримую борьбу. Безбожники при советской власти часто выдавали почитателей подвига праведника за иоаннитов.


[1] НА РТ. Ф. 10, оп. 2, д. 1537.
[2]Уфимские епархиальные ведомости. 1903. № 17. С. 1196-1197. 1907. № 20. С. 1130. 1908. № 18. С. 772-773.
Церковные ведомости. 1912. № 19. С. 181.
РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 584, л. 1-7.
[3]Уфимские епархиальные ведомости. 1908. № 18. С. 794-795.
[4]Там же. 1909. № 18. С. 857.
[5]Там же. 1909. № 1. С. 7.
[6]Там же. 1909. № 8. С. 375-376.
[7]Там же. 1909 № 11. С. 510-511.
[8]Там же. 1909. № 23. С. 1173-1175, 1179.
[9]Там же. 1910. № 7. С. 278.
[10]Там же. 1911. № 21. С. 827.
[11]Там же. 1911. № 13-14. С. 553.
[12]Там же. 1912. № 18. С. 817.
[13]Там же. 1913. № 4. С. 70-71.
[14]Там же. С. 68-69.
[15]Церковные ведомости. 1913. № 5. С. 21.
Прибавления к Церковным ведомостям. 1913. № 6. С. 309-310.
Омские епархиальные ведомости. 1913. № 5. С. 1-2, 36-38.
[16]Омские епархиальные ведомости. 1913. № 9. С. 8-10.
[17]Там же. 1913. № 13. С. 37-39.
[18]Там же. 1913. № 14. С. 53-55.
[19]Там же. 1914. № 4. С. 29-35.
[20]Там же. 1914. № 9. С. 37-42.
[21]Там же. 1914. № 11. С. 39-40.
[22]Там же. 1914. № 18. С. 8.
[23]Там же. 1915. № 3. С. 50-52.
[24]Там же. С. 58-59.
[25]Там же. 1915. № 19. С. 30-35; № 20. С. 19.
[26]Там же. 1916. № 5. С. 26-27.
[27]РГИА. Ф. 831, д. 86, л. 72-77.
[28]Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Джорданвилл, 1957. Т. 2. С. 105.
[29] Уфимские епархиальные ведомости. 1910. № 7. С. 269.
 
Преподобномученик Владимир родился в 1870 году в слободе Кутейниково Амвросиевского уезда Донской губернии в благочестивой семье крестьянина Филиппа Загребы и в крещении наречен был Василием. В 1888 году Василий поступил в Нилово-Столобенскую пустынь в Осташковском уезде Тверской губернии, где был пострижен в мантию с именем Владимир и в 1914 году рукоположен во иеромонаха. С этого времени по 1919 год он подвизался в Новосоловецкой пустыни, расположенной на острове озера Вселуцкого, приписанной к Нилово-Столобенской пустыни.
В 1919 году иеромонах Владимир перешел в Новоторжский Борисоглебский монастырь в городе Торжке, где подвизался до его закрытия в 1931 году.
6 июня 1931 года все монахи Борисоглебского монастыря, жившие в Торжке, были арестованы и заключены в тюрьму в городе Твери, и среди них иеромонах Владимир.
Сотрудник ОГПУ, объясняя причины ареста монахов, писал: «Дело возникло из поступивших в районный аппарат Новоторжского уполномоченного ОГПУ сведений, что монахи, проживающие в городе Торжке, ведут среди верующих злостную антисоветскую и антиколхозную агитацию. Произведенным по делу следствием установлено, что, действительно, монахи города Торжка часто собирались в церковной сторожке бывшего мужского монастыря и занимались обсуждением проводимых советской властью мероприятий, в особенности коллективизации, и среди присутствующих верующих вели агитацию»[1].
9 июня следователь допросил иеромонаха Владимира. Отвечая на вопросы, отец Владимир сказал: «В монастырь я пошел с восемнадцатилетнего возраста, по произволению. В монастыре города Торжка находился с 1919 года. В Торжке я служу в бывшей монастырской церкви. В церковную сторожку ходил. Никакой агитации против власти не вел»[2].
18 июня 1931 года тройка ОГПУ приговорила арестованных монахов к различным срокам ссылки. Иеромонах Владимир был приговорен к трем годам ссылки и отправлен этапом в Казахстан, где пробыл до 1934 года.
По возвращении из ссылки он был назначен архиепископом Тверским Фаддеем (Успенским) в храм села Славково Кашинского района. С 8 сентября 1937 года он стал служить в храме в селе Лобково того же района, а затем был переведен в храм в честь Казанской иконы Божией Матери в село Гущино Кесово-Горского района.
Иеромонах Владимир был арестован 8 февраля 1938 года и заключен в тюрьму в городе Кашине. На следующий день сотрудники НКВД допросили лжесвидетелей. Один из них показал, что «он слышал, что Загреба среди верующего населения ведет антисоветскую агитацию, доказывая, что советская власть арестовывает и расстреливает невинных людей, одновременно с этим призывает население отстаивать религию, защищать служителей религиозного культа».
Вызванный на допрос председатель сельсовета показал, что «Загреба… сколотил вокруг себя актив из верующих людей, среди которых занимался антисоветской агитацией, призывал верующих сплотиться вокруг церкви и отстаивать религию, произносил проповеди, протаскивал антисоветские высказывания, доказывая, что советская власть арестовывает и расстреливает невинных людей, как, например, нас, служителей религиозного культа»[3].
На следующий день следователь допросил иеромонаха Владимира.
– Признаете ли вы себя виновным в том, что среди населения занимались антисоветской агитацией, восхваляли жизнь при старом строе? – спросил он.
– Виновным себя в этом не признаю, – ответил отец Владимир.
– Следствие располагает материалами, которые изобличают вас в антисоветской агитации. Предлагаю рассказать правду.
– Свои показания я считаю правдивыми.
– Следствие располагает материалами о том, что вы среди верующих дискредитировали колхозное строительство и призывали их не работать в религиозные праздники. Признаете ли себя в этом виновным?
– Виновным себя в этом не признаю, но добавляю, что верующим я говорил, что Бога не надо забывать и надо всегда о Нем помнить.
На этом следствие было закончено. 13 февраля тройка НКВД приговорила отца Владимира к расстрелу. Иеромонах Владимир (Загреба) был расстрелян 15 февраля 1938 года и погребен в общей безвестной могиле.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 20-22

Примечания

 


[1] УФСБ России по Тверской обл. Д. 9225-С, л. 53.
[2] Там же. Л. 41.
[3] Там же. Д. 23093-С, л. 13.

 

Священномученик Николай родился 8 сентября 1863 года в селе Красная Слободка Трубчевского уезда Орловской губернии в семье псаломщика Дмитрия Мезенцева. Николай рано потерял родителей: мать умерла, когда ему было пять лет, а отец, когда ему исполнилось двенадцать. Как круглый сирота, имевший родителей из церковного клира, духовное образование он получил за казенный счет, а затем был назначен преподавателем в Таврическую Духовную семинарию. Епископ Таврический и Симферопольский Мартиниан (Муратовский) рукоположил Николая Дмитриевича во священника и назначил духовником семинарии. В 1903 году отец Николай был переведен в храм Рождества Богородицы при больнице Таранова-Белозерова в Симферополе и назначен законоучителем женской гимназии. Впоследствии он был возведен в сан протоиерея.
В Симферополе отец Николай встретил революцию и захват власти безбожниками-большевиками, правление генерала Врангеля, последние бои между белыми и красными и уход Добровольческой армии из Крыма. Один из сыновей священника был офицером армии генерала Врангеля, но после эвакуации войск он остался с группой офицеров в Симферополе. Отец Николай помог им спрятаться у духовной дочери, укрывшей их на чердаке своего дома. После ухода Белой армии начались массовые аресты оставшихся в Крыму офицеров и бессудные расправы над ними. Пребывание в Симферополе белых офицеров становилось небезопасным не только для них, но и для тех, кто давал им приют, и они решили пробираться в Севастополь, к морю. Отец Николай их благословил, и они попрощались навсегда. Вскоре по прибытии в Севастополь все они были арестованы и расстреляны.
В марте 1922 года повсеместно по всей России началось изъятие церковных ценностей из храмов. Во многих случаях оно проходило при столкновении членов советских комиссий с церковными людьми. Не миновало это и храм Рождества Богородицы. Во время изъятия одна из женщин ударила в набат, храм быстро наполнился народом, но это не помешало комиссии довершить изъятие. Священник, псаломщик и женщина, звонившая в колокол, были арестованы.
С 5 ноября по 1 декабря 1922 года в Симферополе был организован открытый судебный процесс, на котором в качестве подсудимых оказались архиепископ Таврический и Симферопольский Никодим (Кротков) и почти все духовенство епархии. Среди других был привлечен к ответственности и отец Николай Мезенцев. Будучи допрошен, он виновным себя не признал.
Протоиерей Николай был приговорен к трем годам заключения и отправлен в тюрьму в Нижний Новгород. Через девять месяцев все осужденные по этому делу были досрочно освобождены; вернувшись в Симферополь, отец Николай стал служить в Петропавловском соборе. Вскоре Петропавловский собор захватили обновленцы, и он перешел служить в Свято-Троицкий греческий храм в Симферополе.
В 1933 году протоиерей Николай был арестован по обвинению в том, что будто бы утаил ценности, принадлежавшие Петропавловскому собору. Несколько месяцев священник провел в тюрьме под следствием и в конце концов был приговорен к штрафу. В это время Свято-Троицкий храм был закрыт, прихожане начали хлопотать о его открытии, а поскольку среди них было много греческих подданных, то они обратились в Греческую миссию в Москве, в чем им деятельно помог отец Николай, составляя прошения в официальные учреждения и советуя, как в тех или иных случаях поступить. Власти в этот раз уступили – дали разрешение на открытие храма, и в 1934 году Свято-Троицкий храм вновь был открыт. Настоятелем его был поставлен священник-грек, которому было тогда восемьдесят пять лет, и хотя он еще мог совершать литургию, но по немощи с церковного двора уже никуда не выходил. Протоиерей Николай был назначен помощником престарелому священнику, он исполнял требы, служил, читал и пел на клиросе.
15 декабря 1937 года протоиерей Николай был арестован по обвинению в сокрытии церковных ценностей, в том, что сын его был белым офицером и он помогал ему скрываться, а также в том, что активно помогал греческой общине в ее хлопотах по открытию храма и тем самым «возбуждал население против советской власти» и, «будучи в курсе деятельности контрреволюционной греческой националистической организации, скрывал это от советской власти».
Отец Николай не признал себя виновным в контрреволюционной деятельности. Были вызваны два лжесвидетеля – один был сокамерником священника, а другой членом церковной двадцатки. Они и подписали протоколы с показаниями, необходимыми для осуждения священника. 14 февраля 1938 года тройка НКВД приговорила протоиерея Николая к расстрелу – и он был расстрелян.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Февраль».
Тверь. 2005. С. 4-7