Месяцеслов

Месяцеслов (530)

Преподобноисповедник Иоанн родился 23 мая 1875 года в де­ревне Кулаково Троицкого уезда Тобольской губернии в семье крестьянина Афанасия Кевролетина. Образование получил дома. В 1894 году он поступил послушником в Кыртомский Крестовоздвиженский монастырь в Ирбитском уезде Пермской губернии.
Монастырь был основан в 1878 году и находился в ста десяти верстах от Ирбита и в шестидесяти верстах от Алапаевска на бере­гу реки Кыртомки. Когда-то здесь были дремучие леса и непрохо­димые болота. Основателем обители был инок Адриан (в миру Андрей Медведев). Выходец из пермских крестьян, он некоторое время подвизался на Афоне, где принял иноческий постриг, а за­тем вернулся на родину и стал подвизаться в пермских лесах. Че­рез некоторое время к нему присоединился другой подвижник – Тимофей Шеин, отставной солдат из Тульской губернии. Их тру­дами и возникла обитель; в 1891 году она получила от Святейшего Синода официальное признание. В монастыре было два храма, и оба в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня[1]. В начале ХХ века в монастыре было около восьмидесяти человек братии. Условия жизни здесь были довольно суровыми. До двенадцати часов дня ничего не вкушали, и сама трапеза состо­яла из простых и грубых продуктов, хлеб подавался только ржа­ной. Послушание Ивана в обители заключалось в выделке кож.
Он подвизался здесь шесть лет, находясь в послушании у осно­вателя обители отца Адриана, но по смерти его в 1902 году перешел в Верхотурский Николаевский монастырь. Здесь он нес послуша­ние маляра и плотника. Вскоре настоятелем монастыря был назначен иеромонах Ксенофонт (Медведев), возведенный впо­следствии в сан архимандрита. При нем в монастыре был сооружен величественный Крестовоздвиженский собор, в котором бы­ла помещена главная святыня обители – мощи святого праведно­го Симеона Верхотурского.
20 декабря 1907 года послушник Иоанн был пострижен в ман­тию с именем Игнатий в честь священномученика Игнатия Бого­носца, память которого празднуется в этот день. В 1909 году монах Игнатий был рукоположен во иеродиакона, а в 1913 году, в день освящения нового собора, – во иеромонаха.
В 1925 году Верхотурский монастырь был безбожниками за­крыт; монахи частью остались жить в городе, а частью разошлись по окрестным селам и служили в приходских храмах. Отца Игна­тия еще до закрытия монастыря часто посылали служить в раз­ные храмы, где не было на тот момент священника. С 1919 по 1922 год отец Игнатий служил в храме в селе Сербишна Невьянского района. В 1922 году в течение девяти месяцев он служил в Казанском храме в заводе Касли, с конца 1922 года стал служить в храме в Верхне-Исетском заводе, с 1923 по 1924 год – в храме во имя преподобного Сергия на заимке* Исток. В 1924 году он вернулся в Верхотурье и служил до 1925 года в одном из монас­тырских храмов.
В те годы любой из священников мог быть подвергнут неожи­данному аресту, и отец Игнатий, зная это, старался уклоняться, насколько это было возможно, от встречи с сотрудниками ОГПУ. Однажды они пришли в дом его духовной дочери, в то время когда он там находился; девушка спрятала отца Игнатия в подполе, а са­ма настолько смело и находчиво отвечала пришедшим, что полно­стью отвела их подозрения, что священник находится в доме, и они ушли, не произведя обыска.
Впервые иеромонах Игнатий был арестован в 1925 году и за­ключен в тюрьму ОГПУ, где провел около месяца. Из тюрьмы его выпустили глубоким вечером, и он сразу пошел к знакомым мона­хиням и стал стучаться, но, чтобы не быть услышанным посторон­ними, в ответ на их вопрошания ничего не отвечал. Было поздно, они не знали, кто стучит, и не открывали ему. Тогда отец Игнатий сказал жалобным голосом: «Теща меня на улицу выгнала, и здесь не пускают». Его сразу узнали по голосу и по тому, что и раньше он тюрьму называл «тещей», и впустили.
С 1925 по 1927 год отец Игнатий служил в храме в селе Дымково, в 1927 году он был переведен в храм в заводе Николо-Павдинск, а затем в Ирбит. В 1928 году его перевели в храм в го­роде Долматово, где он прослужил два месяца, а затем в село Кислово. С 1929 по 1931 год он служил в храме в селе Федоровка, а затем – в селе Сербишна, где и был арестован.
В 1931 году ОГПУ поставило своей целью уничтожение всех монашеских общин на Урале. Аресты были произведены в начале 1932 года. Всего по делу только братии Верхотурского монастыря было арестовано сто сорок человек, и среди них отец Игнатий; он был арестован 28 марта 1932 года. На вопрос следователя, состоял ли иеромонах Игнатий в контрреволюционной организации, он ответил: «Я действительно состоял членом монашеской организа­ции, которая после закрытия Верхотурского монастыря в 1925 го­ду продолжала существовать непосредственно под руководством архимандрита Ксенофонта (Медведева). К последнему я ездил ле­том 1930 года за получением совета, как к настоятелю. Признаю, что действительно, как монашествующий, по своим взглядам и убеждениям был противником, диаметрально противоположен установкам и мероприятиям советской власти, иначе не могло быть. Если разделять полностью взгляды советской власти, зна­чит, нужно перестать быть монахом; быть монахом – значит быть врагом советской власти и партии. Для меня монашество было важнее советской власти, и я, естественно, был и являюсь врагом последней, но контрреволюционной работы не проводил…»[2]
Завершая следствие, следователь в последний раз вызвал на допрос отца Игнатия и спросил, не хочет ли он раскаяться перед советской властью, на что отец Игнатий ответил: «На поставлен­ный мне вопрос, хочу ли я раскаяться перед советской властью, показываю, что я раскаиваться перед советской властью не хочу и не буду»[3].
7 сентября 1932 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило отца Игнатия к трем годам ссылки в Западную Си­бирь, и он вместе с группой священнослужителей и монахов был отправлен этапом в Нарымский край, где часть пути им пришлось пройти пешком. В ссылке отец Игнатий заболел цингой, от кото­рой ему помогла вылечиться его духовная дочь, приехавшая уха­живать за ним и привезшая со своей пасеки мед.
Возвращаясь домой по окончании срока ссылки, отец Игна­тий оказался в одном вагоне с уголовниками. Чтобы не привлекать к себе внимания, он стал принимать участие в разговорах, и даже вертел в руках папиросу, изображая, что собирается закурить, и та­ким образом благополучно доехал до Екатеринбурга. Но здесь си­лы оставили его, он едва добрался до квартиры духовной дочери и на ее пороге упал. В Екатеринбурге, как и во многих других круп­ных городах, ему было жить запрещено, и он поселился в малень­ком ветхом домике на окраине Верхотурья. Место было глухое, и отца Игнатия стали беспокоить здесь хулиганы; но некий раб Бо­жий по имени Михаил, который работал зубным врачом и был пострижен в монашество, дал денег на покупку нового дома, рас­положенного неподалеку от Верхотурского монастыря, так что от­сюда хорошо был виден величественный Крестовоздвиженский собор. Сюда отец Игнатий и переехал вместе с помогавшими ему по хозяйству келейницами, схимонахиней Евдокией и монахиней Симеонией.
Наступил новый период в жизни подвижника, когда он стал скрываться от мира за внешней формой юродства. Одеваться стал в светскую одежду, иногда и в женскую, так что бывало, что его не узнавали и хорошо его знавшие. Некоторое время он пас на окра­ине города коз и был любимцем всех окрестных мальчишек, кото­рые тесным кружком собирались вокруг него, с упоением слушая его рассказы.
У отца Игнатия оставалось много духовных детей, и он, наве­щая их, совершал в их домах таинства. Когда состояние здоровья не позволяло покидать дом, он принимал духовных детей у себя в келье. Здесь отец Игнатий вместе со своими келейницами вычи­тывал весь богослужебный круг.
Об этом периоде жизни подвижника сохранились воспоми­нания людей, его знавших. Один из священников рассказывал: «У меня в памяти отец Игнатий остался человеком находчивым, неунывающим... Он слегка юродствовал, искал повода, чтобы его осудили, посмеялись над ним. Однажды пришел в Ивановскую церковь на Пасху, в середине службы заходит и говорит: “Проспал я службу, только что пришел”. Удивились, конечно, посмеялись. Дома у себя тоже чудил: в женский халат оденется, на голове ску­фейка, как у звездочета, набок надета, по сторонам два пучка во­лос торчат, шея голая – это он вышел умываться. Келейницам его большое терпение требовалось, чтобы его причуды выносить. Они только начнут что-нибудь варить – он выйдет на кухню, кастрюли перевернет или огонь водой зальет, а потом быстро к себе в келей­ку, в одеяло завернется и лежит тихонько. Любил своих чад назы­вать “страшилищами”. Службы совершал в крохотной своей ке­лье. Про кровать свою говорил, что кто на нее ляжет, тот получит исцеление. И я, действительно, это на себе испытал».
Духовная дочь отца Игнатия рассказывала: «Я жила в Верхоту­рье, работала в швейной мастерской, а к отцу Игнатию ходила бла­гословляться. На работе у меня не ладилось, машина ломалась, ничего не получалось. Отец Игнатий надо мною посмеивался: “Ну вот, шила да порола, шила да порола”. Но однажды сказал: “Ты праведному Симеону молишься? А ведь он был портной. Вот и проси, чтобы он тебе помог. Своими словами проси”. Я стала мо­литься и просить праведного Симеона о помощи. И стало лучше получаться в работе, сложные заказы стали давать, лучше тех полу­чалось, кто раньше меня начал работать. Но огорчений всегда бы­ло много. Бывало, бегу с работы к батюшке – и, пока бегу, на душе посветлеет, прихожу: “Благословите, батюшка! Сейчас сколько хотела вам рассказать, да все забылось”. А он: “А ты рассказала, я слышал – вот про это и про это”. И правда я об этом думала, ког­да к нему шла.
Как-то велел мне поленницу складывать. Я складывала, скла­дывала – вот готова поленница, а он подошел, палочкой толкнул – и она рассыпалась. Мне обидно, а батюшка меня же и ругает: “Вот какая бестолочь, поленницу сложить не можешь”. В другой раз я в огороде грядки копала, борозды делала, а он стоит рядом и ругает: “Какая же ты бестолковая, землю копать не умеешь. Положи-ка палку – видишь, неровно!” Я ровняю, ровняю, он опять: “Ты ви­дишь – там дыра, там дыра”. Я обиделась, ушла. Потом вернулась: “Батюшка, простите, благословите!” Он, радостный, сияющий, благословил меня, и я – как на крыльях весь день.
Однажды оделся странником, пришел к одним матушкам, сту­чит, просит милостыню, а они говорят: “Нет ничего!” А он все сту­чит, стучит по железке. Они говорят: “Какой нищий! Надо посмо­треть, не утащит ли чего!” Подошли поближе и узнали – это же отец Игнатий. “Батюшка, заходи!” А он: “А! Узнали, так заходи! Да не пойду я!” – И ушел».
Жительница Верхотурья рассказывала: «Один раз дали ему в мороз валенки. Он их стал надевать и говорит: “А что, в чужих-то тепло”. Женщина сказала, смутившись: “Простите, батюшка, и вправду чужие”.
Приехал он как-то в одно село и пришел в избу к знакомым. Хозяйка стала его кормить: подала хлеб и похлебку, а пироги утаила. И принялся он есть да приговаривать: “Сами-то пироги едят, а меня похлебкой кормят”.
Батюшка учил нас молиться со вниманием. К посещению службы церковной он сам относился строго и нас тому же учил. Однажды мы во время службы собрались огород копать, пришли благословиться, а он: “А на службу кто пойдет?”».
В последние годы отец Игнатий тяжело болел и незадолго до смерти был пострижен в схиму с именем Иоанн. Духовная дочь его рассказывала: «Я сижу в уголочке, плачу и прошу Царицу Небесную, чтобы взяла нашего батюшку к Себе. А он говорит: “Смотри­те, она молится, чтобы я умер”. Он любил пошутить. Как-то при­шли женщины и спрашивают: “Тяжело лежать, батюшка?” А он и говорит: “Так не буду лежать, меня дрова колоть заставят”.
В день его смерти пришло много народу и спрашивают: “Ба­тюшка, читать канон на исход души?” А он говорит: “Рано еще”. Через некоторое время я начала читать, а он говорит: “Не так надо читать”. И сам прочитал полторы страницы, а потом уже не было сил читать и читали другие».
Иеросхимонах Иоанн (Кевролетин) скончался 27 января 1961 года. Летом 1993 года были обретены его мощи и перенесены в Верхотурский Николаевский монастырь.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 129-137

Примечания

* Заимка – хутор.
 

[1] Православные русские обители. СПб., б.г. С. 166.
[2] ГААОСО. Ф. 1, оп. 1, д. 41750, т. 5, л. 373.
[3] Там же. Л. 264.
Священномученик Анатолий родился 19 августа 1880 года в городе Кременце Волынской губернии в семье бухгалтера Кременецкого уездного казначейства Григория Грисюка и в крещении наречен был Андреем. Первоначальное образование Андрей полу­чил в Кременецком духовном училище. В 1894 году он поступил в Волынскую Духовную семинарию, которую окончил в 1900 году и в тот же год поступил в Киевскую Духовную академию. 6 августа 1903 года Андрей Григорьевич был пострижен в Киево-Печерской Лавре в монашество с наречением ему имени Анатолий, 15 августа того же года рукоположен во иеродиакона, а 30 мая 1904 года – во иеромонаха. По окончании в 1904 году академии в числе первых студентов, иеромонах Анатолий был оставлен на год профессор­ским стипендиатом для подготовки к занятию вакантной кафедры общей церковной истории. 16 августа 1905 года он был определен на кафедру общей церковной истории в звании исполняющего должность доцента[1].
В 1905-1906 годах иеромонах Анатолий находился в команди­ровке при Русском Археологическом Институте в Константино­поле, занимаясь научными исследованиями. От природы одарен­ный большими способностями, прекрасно знающий классичес­кие и некоторые восточные языки, всегда усердный и ревностный в исполнении своих обязанностей и на редкость трудолюбивый, иеромонах Анатолий скоро овладел предметом своей специально­сти и, благодаря лингвистическим познаниям, получил возмож­ность работать с рукописями, написанными на древних языках. Любовью к истории и ее первоисточникам, неутомимым стремле­нием докопаться до каждой хронологической даты молодой иеро­монах напоминал знаменитого историка Санкт-Петербургской Духовной академии Василия Васильевича Болотова, воспроизводя в своих ученых трудах почти все научно-исследовательские при­емы этого известного ученого. Архиепископ Антоний (Храповиц­кий) писал об ученой деятельности иеромонаха Анатолия: «Иеромонах Анатолий по церковной истории – талантливый, и хотя еще очень молодой, но широко осведомленный преподаватель. Он становится хозяином не только в истории событий церковной жизни, но и вообще в богословии, то есть в Священном Писании и патрологии. Обладая прекрасно выработанным, точным и мет­ким языком, он успевает в продолжение одной лекции изложить множество событий, дать несколько сильных характеристик, по­яснить сущность самого отвлеченного предмета, например богословских споров IV века. Держась строго православного учения, отец Анатолий, однако, обладает мыслью смелой и не подчиняет­ся литературным пособиям, но распоряжается ими, как устано­вившийся уже ученый»[2].
4 августа 1911 года иеромонах Анатолий был удостоен степени магистра богословия за сочинение «Исторический очерк сирий­ского монашества до половины VI века». По отзывам рецензентов, этот труд, касаясь мало разработанной в церковно-исторической науке области, отличается неоспоримыми достоинствами. Чтобы собрать исторические сведения о подвижниках и киновиях Сирии на протяжении почти четырех веков, автору пришлось употребить огромные усилия на поиск и изучение документов. Осведомлен­ность его настолько широка, что всякий, кто захотел бы работать после него в области истории сирийского монашества, мог бы довериться результатам его труда совершенно.
О труде иеромонаха Анатолия по истории сирийского мона­шества один из рецензентов писал: «Основательное знакомство с первоисточниками и обширной литературой по данному вопросу, глубокое проникновение в дух сирийского отшельничества, яс­ность мысли и колоритность языка отличают труд автора и делают его ценным вкладом в литературу этого предмета»[3].
29 августа 1911 года отец Анатолий был возведен в сан архи­мандрита. Осенью того же года Комиссия по присуждению пре­мий митрополита Макария (Булгакова) рассмотрела труды настав­ников академии, напечатанные в академическом журнале за 1910 год. Были рассмотрены сочинение отца Анатолия «Историчес­кий очерк сирийского монашества до половины VI века» и его статьи «Памяти профессора В.В. Болотова (по поводу 10-летия со дня смерти)», «Профессор Амфиан Степанович Лебедев», и была присуждена премия имени митрополита Макария.
В октябре 1911 года состоялось заседание совета Киевской Ду­ховной академии, на котором было заслушано заявление профес­сора протоиерея Ф. Титова. «Я считаю своим долгом, – сказал он, – как представитель церковно-исторической науки в акаде­мии, указать на доцента архимандрита Анатолия как именно на такого доцента, который вполне заслуживал бы удостоения его званием экстраординарного профессора. Архимандрит Анатолий служит в академии уже семь лет. Он всем известен как отличный преподаватель и руководитель студентов в занятиях их церковно-исторической наукой. Наконец, всем членам совета, без сомне­ния, известно то крайне стесненное материальное положение, в каком он находится, получая содержание, присвоенное должнос­ти доцента академии»[4].
Профессор Ф. Титов предложил совету академии ходатайство­вать перед Святейшим Синодом о присвоении архимандриту Ана­толию звания экстраординарного профессора сверх штата. В этой должности он был утвержден указом Синода 11 января 1912 года, а с 18 мая переведен на должность штатного экстраординарного профессора. Совет Киевской Духовной академии постановил при­судить архимандриту Анатолию премию имени профессора В.Ф. Певницкого за проповеди, произнесенные на пассиях в тече­ние Великого поста 1912 года. 8 июня 1912 года архимандрит Ана­толий был переведен на должность инспектора и экстраординар­ного профессора Московской Духовной академии[5]. 30 мая следу­ющего года он был назначен на должность ректора Казанской Духовной академии.
В 1913 году в день памяти первоверховных апостолов Петра и Павла в кафедральном храме Христа Спасителя в Москве архи­мандрит Анатолий был хиротонисан во епископа Чистопольского, викария Казанской епархии. В хиротонии принимал участие сонм архиереев, возглавляемый митрополитом Московским Макарием (Невским).
С необычайной торжественностью начался учебный год в Казанской академии для студентов, ректора и преподавателей. Вечером 5 сентября епископ Анатолий совершил в обновленном академическом храме всенощное бдение. Наутро был отслужен водосвятный молебен, совершено освящение храма и возложено на престол серебряное облачение. После этого был крестный ход вокруг здания академии. Литургию совершал архиепископ Ка­занский Иаков (Пятницкий) в сослужении преосвященного Анатолия, профессоров и студентов академии, имевших свя­щенный сан[6].
В середине сентября епископ Анатолий отправился в Петер­бург хлопотать перед Святейшим Синодом о предоставлении до­полнительных сорока тысяч рублей, необходимых для ремонта академических зданий. В Петербурге епископ Анатолий вручил диплом на звание почетного члена Казанской Академии преосвя­щенному ректору Санкт-Петербургской Духовной академии епис­копу Анастасию (Александрову), а в Москве им был вручен подоб­ный диплом великой княгине Елизавете Федоровне.
Отечественная война, начавшаяся в августе 1914 года, своими последствиями не обошла и Казанскую епархию. 16 августа 1914 года в Казани был учрежден комитет о нуждах войны под председательством епископа Чистопольского Анатолия. Преосвя­щенный Анатолий обратился к духовенству с предложением до­ставлять ему сведения о попечительных советах, призывал к пожертвованиям на проектируемый при академии лазарет имени Казанской Духовной академии на десять-пятнадцать воинов и просил всех приходских пастырей увещевать прихожан помогать бедным, оставшимся без работников, семьям. Монастыри епар­хии постановили открыть в Казани свои лазареты. Приходские попечительные советы к ноябрю 1914 года были учреждены в 434 приходах, а к июлю 1915 года в 664 из 672 приходов епархии. Линия фронта отодвигалась на восток, и Казань готовила приют для преподавателей и учащихся Киевской Духовной академии, Волынского женского училища духовного ведомства и насельни­ков Киево-Братского монастыря. Епархиальный съезд, проходив­ший в Казани с 18 по 26 августа 1915 года, постановил, чтобы все духовенство епархии ежемесячно делало взнос на оказание помо­щи беженцам[7].
В первые месяцы войны общество, казалось, очнулось от спяч­ки и люди потянулись для молитвы в храмы. Церковные службы в это время отличались особенной торжественностью, на ектениях провозглашались нарочитые прошения о даровании российскому воинству победы, постоянно служились заупокойные субботние литургии и панихиды по павшим на поле брани за родное Отечест­во воинам. В селах устраивались торжественные проводы ратни­ков ополчения. Начинались они благовестом большого колокола, затем все прихожане собирались в храм, к ним обращался со сло­вом их пастырь, и служился молебен. В конце молебна поименно поминались все отправлявшиеся на военную службу. После мо­лебна крестный ход вместе с ополченцами и всеми провожавшими шел на окраину селения, где вновь возносились усердные молитвы о здравии и спасении призываемых на защиту Отечества. В городах такие молебны совершались не в храмах, а на площадях.
28 октября 1915 года Казанскую Духовную академию посетила великая княгиня Елизавета Федоровна, которая приехала в Казань на погребение своего духовника схиархимандрита Гавриила (Зы­рянова)[*]. Отпевали великого старца и подвижника в академичес­ком храме. Отпевание совершал архиепископ Казанский Иаков в сослужении епископа Чистопольского Анатолия, епископа Каширского Иувеналия (Масловского) и епископа Чебоксарского Бориса (Шипулина).
С приходом к власти в 1917 году большевиков началось гоне­ние на Русскую Православную Церковь. Указом советского пра­вительства в России в 1918 году были закрыты все духовные учеб­ные заведения. Осенью 1918 года Высшее Церковное Управление при Патриархе Тихоне посоветовало преосвященному Анатолию воспользоваться тем, что советское правительство дозволило «обучаться религии» частным образом. Заведующий Казанским гу­бернским отделом народного образования Максимов в свою оче­редь согласился с существованием подобного частного учебного заведения. Епископу Анатолию были выданы официальный штамп и государственная печать. Поскольку здание академии бы­ло отобрано, то лекции читались на дому у профессоров, а совет Казанской Духовной академии собирался на квартире ее ректора, епископа Анатолия. Содержалась академия сначала на средства, бывшие у нее до издания новой властью декрета, упразднявшего все духовные школы, а затем на церковные пожертвования и на отчисления Высшего Церковного Совета.
Владыка писал в феврале 1919 года Николаю Никаноровичу Глубоковскому**: «...пока, слава Богу, библиотека в наших руках и взята под свою защиту Архивной Комиссией. Половина налич­ных студентов (человек двадцать) и Ваш покорный слуга, а равно и канцелярия, помещаются в здании академическом. В главном здании заразный госпиталь, почему пришлось отказаться даже от академической церкви и перейти в приходскую. Треть корпора­ции находится по ту сторону фронта, а трое в Москве. Остальные профессора почти все служат на советской службе и сравнитель­но немногие на епархиальной или совмещают должности в академии...»[8]
Епископ Анатолий поддерживал регулярную переписку с Пат­риархом Тихоном, испрашивая его благословения на те или иные действия по академии, а также ставя Святейшего в известность обо всем в ней происходящем.
К 1921 году ВЧК удалось установить контроль над перепиской Патриарха Тихона и получить доступ к адресованным на его имя официальным документам. В марте 1921 года в ВЧК попали пись­ма епископа Анатолия, касающиеся деятельности Казанской Ду­ховной академии. Ознакомившись с ними, заместитель председателя ВЧК вместе с юрисконсультом ВЧК Шпицбергом направили записку начальнику 8-го отдела наркомюста Красикову. Они пи­сали: «Из переписки епископа Анатолия на имя Патриарха Тихо­на усматривается, что в Казани до сих пор существует Духовная академия, подчиняющаяся идейным и служебным директивам Патриарха... мы полагаем, что наличность в Казани подобного очага мракобесия, руководимого духовно-административным центром... нежелательна. Просим вас принять меры к пресечению дальнейшей деятельности указанного учреждения»[9].
26 марта ВЧК арестовала епископа Анатолия. Были допроше­ны как сам владыка, так и все профессора академии. Выяснилось, что академия действительно существует, идут занятия и лекции, проводится набор учащихся, профессора получают денежное воз­награждение за свою преподавательскую деятельность, регулярно в квартире епископа собирается совет академии, который обсуждает вопросы о назначении профессоров, об отпуске и увольнении их, о приеме и увольнении студентов, о порядке и системе занятий и то­му подобном. Однако если ВЧК состав профессоров удалось уста­новить точно, то имен обучающихся так и не удалось узнать. При всех обысках сотрудники ВЧК не нашли списков студентов, а на допросах ректор и профессора заявили, что такие списки и не велись и они даже не могут указать точно число студентов, но, во всяком случае, их было не менее пятнадцати и не более тридцати. На вопрос следователя, предпринимались ли меры к легализации ака­демии, епископ Анатолий ответил, что вовсе не считал нужным предпринимать какие-либо действия в этом отношении, так как считал существование академии вполне легальным и дозволенным именно в силу того, что она не была упразднена советской властью.
Епископ Анатолий был приговорен к одному году принуди­тельных работ и освобожден через девять месяцев, так как ему за­чли срок предварительного заключения.
28 февраля 1922 года преосвященный Анатолий был назначен на Самарскую кафедру. 24 февраля 1923 года в квартире епископа был произведен обыск, во время которого сотрудник ОГПУ вынул из-за шкафа сверток с воззваниями от имени епископа Анатолия, напечатанными на машинке, причем и подпись владыки была на­печатана. Тогда же был произведен обыск в квартире одного из го­родских священников, и в прихожей на вешалке были найдены точно такие же послания, отпечатанные на машинке. В ту же ночь епископ Анатолий и священник были арестованы.
Во время следствия владыка сумел убедительно доказать, что это воззвание является фальшивкой и ему не принадлежит. 4 авгу­ста того же года он был освобожден, а фальшивое послание со­трудниками ОГПУ уничтожено. По его освобождении Патриарх Тихон возвел его в сан архиепископа, и вскоре, 18 сентября, Са­марское ОГПУ вновь арестовало владыку. Теперь он был обвинен в распространении антисоветских слухов и выслан в администра­тивном порядке в Туркмению в город Красноводск на три года.
Находясь в ссылке, архиепископ писал Александру Ивановичу Бриллиантову*:
«Глубокоуважаемый профессор Александр Иванович!
Не зная Вашего теперешнего адреса, пишу Вам с оказией. По­стоянно вспоминая Вас как авторитетного представителя науки древней церковной истории, к которой и я был прикосновен, я непрестанно памятую и о Вашем славном учителе и предшественни­ке, незабвенном Василии Васильевиче Болотове. В нынешнем 1925 году, в Великую Субботу, исполняется четверть века со дня его сравнительно ранней смерти, столь прискорбной для русской церковно-исторической науки. Если бы была цела Петроградская Духовная академия, то, несомненно, эта дата была бы почтена подобающим образом. Но теперь пережившие и ее смерть будут разрозненно вспоминать утрату великого ученого, объединяясь только в чувстве признательности к нему. В этом духовном объ­единении позвольте считать и пишущего эти строки... Вечная ему память и покой в Церкви торжествующей! А что до нас, то мы те­перь не столько изучаем древнюю церковную историю, сколько являемся жертвами трагизма новейшей русской церковной исто­рии... Мы делаем историю, а не пишем ее: 1923 год в нашей церковной истории напомнил нам 449-й. А теперь говорят даже о Восьмом Вселенском Соборе! Все теории акривии* и крайней икономии** представлены у нас в лицах. Иной раз думаешь – не грозит ли русскому православию печальная участь древней севе­роафриканской или древнесирийской Церкви, притом от причин не столько внешних, сколько внутренних, унаследованных от прежнего периода нашей церковной истории. Будущий Помест­ный Собор, если он состоится в ближайшее время, будет очень бурным. Когда утихомирится взволнованное море, когда выйдет из испытания истории наша родная Церковь, – ведомо Самому Богу, Которому и будет молиться Ваш покорный слуга...»[10]
В 1927 году, по окончании срока ссылки, архиепископ Анато­лий вернулся в Самару и был назначен постоянным членом Свя­щенного Синода при заместителе Местоблюстителя митрополите Сергии (Страгородском). В 1928 году высокопреосвященный Ана­толий был назначен на кафедру в Одессу, куда он прибыл 1 июня. 21 октября 1932 года, ввиду исполнившегося пятилетия деятельно­сти Священного Синода, возглавляемого митрополитом Сергием, все члены Синода, имевшие на тот момент сан архиепископов, в том числе и архиепископ Анатолий, были возведены в сан митро­политов с предоставлением права ношения белого клобука и кре­ста на митре.
Время служения митрополита Анатолия в Одессе совпало с од­ним из тяжелейших периодов гонений на Русскую Православную Церковь. Это была новая волна закрытия храмов и арестов свя­щеннослужителей, начавшаяся в 1929 году. В некоторых областях, особенно в Молдавии, входившей тогда в состав Одесской епар­хии, были закрыты почти все храмы. Самого митрополита беспрестанно вызывали на допросы в НКВД, иногда поднимая с постели глубокой ночью. Бывало, что представители властей являлись в храм во время праздничного богослужения с требованием, чтобы митрополит немедленно прибыл в НКВД. Кроткий и смиренный в обычное время, владыка в этих случаях твердо отвечал, что не пре­рвет богослужения и явится туда только после его окончания. По­сле праздничного богослужения митрополит ехал в НКВД, где его в отместку за неисполнение требования немедленной явки застав­ляли ждать по полтора часа в коридоре. Затем следователь пригла­шал митрополита Анатолия в кабинет и начинал издеваться над ним, кричал и топал ногами, а затем отпускал домой.
В 1931 году в Одессе были арестованы и приговорены к раз­личным срокам заключения более двадцати священнослужителей, бывших лучшими проповедниками города. На глазах митрополи­та происходило дерзкое и кощунственное закрытие и уничтоже­ние храмов. Были взорваны величественный Преображенский ка­федральный собор, военный Свято-Сергиевский собор, храм свя­тителя Николая в порту и другие.
В начале июня 1936 года по распоряжению власти была закры­та Михайловская церковь. В середине июня в Дмитриевском хра­ме, что на новом кладбище, с раннего утра собралась огромная толпа людей. Настоятель храма священник Сергий Лабунский стал выяснять, по какой причине собралось столь значительное число верующих. Кто-то ответил, что здесь, в храме, должно со­стояться собрание по поводу открытия Михайловской церкви, так как абсолютное большинство верующих не согласно с ее закрыти­ем. Настоятель, почувствовав угрозу провокации, стал убеждать собравшихся, что никакого собрания не будет и распространение слухов о будто бы назначенном собрании – дело рук злоумышлен­ников. После этого некоторые из толпы стали упрекать настояте­ля в том, что он не защищает интересы прихожан Михайловской церкви. К девяти часам утра в храм прибыл митрополит Анатолий, собираясь служить Божественную литургию. Настоятель сообщил митрополиту, что кто-то распускает слухи о предстоящем будто бы собрании по поводу Михайловской церкви и в связи с этим при­шло много верующих. Митрополит Анатолий ответил, что ему ничего о назначении собрания не известно. Между тем толпа все уве­личивалась, назревало возмущение против властей. Изыскивая выход, настоятель прошел в контору кладбища узнать у админист­рации, назначено ли на настоящий день такое собрание. Но и здесь ему ответили, что им ничего не известно. Вернувшись в храм, священник сообщил обо всем этом митрополиту Анатолию и просил его принять какие-нибудь меры.
– Что же вы хотите, чтобы я сделал? – спросил митрополит.
– Выступите перед верующими с амвона и разъясните создав­шееся положение и к чему может привести такое собрание, устра­иваемое без разрешения властей. Если вы выйдете, то вам удастся убедить верующих разойтись.
Владыка отказался уговаривать верующих разойтись. В конце концов к народу вышел сам настоятель и от лица митрополита стал убеждать верующих не устраивать собрания. Во время его речи из алтаря вышел владыка. Он остановился на солее и стоял, не произ­нося ни слова. Речь священника, отговаривающего устраивать со­брание, и вид митрополита, молча слушающего настоятеля и та­ким образом подтверждающего все, что тем говорилось, подействовали на верующих. Слишком велик был авторитет и почитаема личность митрополита Анатолия как мужественного архипастыря и ревностного подвижника, чтобы православные предприняли что-либо вопреки его благословению. Его горестное молчание бы­ло красноречивее слов.
Через полтора месяца после этого, в ночь с 9 на 10 августа 1936 года, митрополит был арестован и 13 августа заключен в след­ственную тюрьму в Киеве. Сразу же начались допросы.
– Следствие располагает данными о том, что вы проводили ан­тисоветскую агитацию среди духовенства и церковников города Одессы. Припомните факты антисоветской агитации, проводи­мой вами.
– Антисоветской агитации я не вел. Однако припоминаю слу­чай, когда я в беседе с моим секретарем... в связи с закрытием церк­вей в епархии... выразился, что это положение не имеет сравнения в отечественной церковной истории. При этом я сказал, что во вре­мена татарского нашествия если разрушались церкви, то разруша­лись и города, теперь же города развиваются, украшаются, а церк­ви закрываются и некоторые разрушаются. Затем был случай, когда, подводя итоги закрытия церквей, в частности в Молдавии, я... сделал замечание, что это – разгром церковной организации.
– Следствие располагает данными о том, что вы были связаны с представителями Ватикана и вели с ними переговоры об уста­новлении контакта восточных и западных Церквей с целью объ­единения православия и католицизма для создания единого анти­советского фронта. Расскажите, при каких обстоятельствах была установлена такая связь и при посредстве кого именно.
– Связи с представителями католической Церкви я не имел и никаких переговоров об объединении православных и католиков не вел. Заявляю, что я убежденный антикатолик и по своим рели­гиозным воззрениям, как православный архиерей, не мог вести та­ких переговоров.
– Вы обвиняетесь в том, что, во-первых, проводили работу, направленную к созданию антисоветского блока путем воссоеди­нения восточной и западной Церквей на основе унии с подчине­нием Русской Православной Церкви папе Римскому, и, во-вторых, систематически вели антисоветскую агитацию, используя религиозные предрассудки масс в контрреволюционных целях. Признаете ли вы себя виновным?
– В первом пункте виновным себя не признаю. По второму пункту, кроме выражений в частных беседах, могущих быть истол­кованными при известном освещении как проявление моей анти­советской направленности, виновным себя не признаю.
8 октября следствие было закончено. Узнав об окончании следствия и о том, что в обвинительное заключение попали все те формулировки бездоказательных обвинений, какие ему пытался навязать следователь, митрополит Анатолий написал заявление начальнику 8-го отделения СПО НКВД Украины Иванову, который вел следствие, прося передать его заявление вместе с делом прокурору по спецделам и в Особое Совещание при НКВД СССР. В нем митрополит Анатолий писал: «Сообщенные мною самим выражения из частных моих бесед с одним лицом, взятые вне кон­текста или связи, при известном освещении могут быть истолко­ваны как проявление моего антисоветского настроения и в устах легкомысленного человека могли при передаче быть использова­ны в этом недобром смысле, но в моих собственных устах они, эти выражения, были лишь плодом моего глубокого недоумения пред фактом резкого и в некоторых местах порученной мне епархии сплошного, почти на 100%, закрытия церквей и плодом чувства огорчения, очень естественного во мне перед лицом этого факта. Выражения же из свидетельских показаний, приведенные в дока­зательство моей антисоветской агитации, или вырваны из связи, или искажены, или просто не соответствуют действительности. В официальных же своих выступлениях по роду своей службы, в сношениях с церковными общинами и их представителями и с должностными советскими представителями я оставался, смею думать, всегда в пределах строгой лояльности и корректности...
Настоящее заявление я покорно прошу иметь в виду при окончательном решении моего дела и при определении мне нака­зания, причем в последнем случае я просил бы иметь в виду и мой возраст (мне идет пятьдесят седьмой год) и состояние моего здоровья»[11].
Состояние здоровья митрополита в это время было тяжелым: у него была запущенная форма язвы желудка, в тюрьме за несколько месяцев болезнь обострилась, и положение стало критическим. Из близких родственников у него к этому времени осталась только сестра Раиса, посвятившая заботе о владыке всю свою жизнь, – она сопровождала его начиная с Казани. Узнав о тяжелом положении брата, она стала хлопотать о том, чтобы ей разрешили передавать ему молоко и горячую пищу, приложив к ходатайству справку от врача и рентгеновские снимки. Разрешение было дано. После окончания следствия Раиса Григорьевна стала добиваться разре­шения на свидание с братом, которое в конце концов было получе­но, благодаря ходатайству перед властями митрополита Киевского Константина (Дьякова). На свидание надзиратели вывели митро­полита Анатолия под руки – владыка почти не владел ногами.
16 декабря 1936 года Главное Управление Государственной Безопасности затребовало митрополита Анатолия в Москву, и че­рез день он был доставлен в Бутырскую тюрьму. Все у него уже бы­ло собрано для жизни в неволе. При нем были: чемодан, ватная поддевка, белый в полоску подрясник, шарф, черные валенки с калошами, четыре полотенца, простыня, подушка с наволочкой, старое шерстяное одеяло, детская маленькая перина, думочка, рваная холщовая сумка, эмалированная миска, чайная ложка, ма­ленький чемоданчик, мыльница, осколок зеркала, карандаш, де­ревянный крест, маленькая дорожная иконка, четки, монашеский пояс и драгоценнейшее из всего – Новый Завет.
Следователи НКВД пытались добиться от митрополита под­тверждения своим ложным домыслам – будто он встречался с высокопоставленным католическим деятелем на предмет органи­зации антисоветской работы, сбора информации антисоветского содержания, предназначенной для Ватикана, а также перехода в католичество. Владыка Анатолий все эти обвинения категоричес­ки отверг.
21 января 1937 года Особое Совещание при НКВД СССР при­говорило митрополита Анатолия к пяти годам заключения в лагерь[12]. 27 января он был отправлен этапом в распоряжение Ухтпечлага НКВД. Этапы только часть пути проезжали по железной дороге, затем узники шли пешком – по снегу в суровых условиях зимы, близких к заполярным. Больной митрополит с трудом передвигался, и охрана подгоняла его по дороге прикладами, не давая времени отдохнуть. Когда он падал, ему разрешали сесть в кузов грузовика и везли до тех пор, пока он не приходил в себя, а затем вытаскивали из кузова и снова гнали пешком. 14 февраля 1937 го­да этап прибыл в Кылтовскую сельхозколонию в Коми. Первое время митрополит не работал, так как не хватало конвоя для сопровождения. В мае его стали выводить на общие работы. В харак­теристике лагерное начальство писало: «Работает добросовестно, к инструменту отношение бережное. Дисциплинирован. Качество работы удовлетворительное»[13]. В июне митрополит Анатолий заболел крупозным воспалением легких, и сестра владыки стала добиваться, чтобы ей разрешили свидание с братом. Во время бо­лезни владыка писал ей: «Умоляю тебя, прими все меры, даже сверхвозможные, добейся, умоли, упроси, устрой наше свидание. Жажду перед смертью увидеть родное лицо и благословить тебя»[14].
Разрешение на трехчасовое свидание в присутствии конвоя было получено, но когда Раиса Григорьевна прибыла в Усть-Вымь, в свидании ей отказали. Со скорбным сердцем возвраща­лась она домой. В это время владыка тяжело болел, и админист­рация лагеря дала ему такую характеристику: «Работает на общих работах. Норму не выполняет. К инструменту относится небреж­но. На производстве дисциплинирован. В общественной работе участия не принимал. В быту дисциплинирован. Небрежен к об­щественному обмундированию. За плохой труд имеет предупреждение»[15].
Наступила осень, затем зима. Здоровье владыки, от природы слабое, все более ухудшалось; давало о себе знать и перенесенное воспаление легких. В октябре митрополит Анатолий был признан инвалидом и освобожден от работы, но в ноябре его снова выве­ли на общие лагерные работы. В конце концов болезни, недоеда­ние и каторжный труд привели к тому, что он почти ослеп и в ноябре-декабре 1937 года не смог выполнить норму. Админи­страция лагеря написала: «Работу выполняет на 62%. По старости работает слабо, но старается»[16].
В январе 1938 года состояние здоровья митрополита ухудши­лось настолько, что он был помещен в кылтовскую лагерную боль­ницу. 23 января 1938 года в 17 часов 10 минут митрополит Анато­лий скончался. Перед самой смертью от владыки потребовали, чтобы он отдал Евангелие и нательный крест, с которыми он был в тюрьме и в концлагере, – митрополит отказался. Евангелие вы­рвали из его рук силой, но крест он не отдал и, защищая слабею­щими руками грудь, предал свою праведную душу Господу[17].
 
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 103-119

Примечания

[*] Преподобный Гавриил (Зырянов; 1844-1915), прославлен в лике местночтимых святых Казанской епархии.
** Глубоковский Николай Никанорович (1863-1937), выдающийся богослов и исто­рик. Профессор Священного Писания Нового Завета в Санкт-Петербургской Духов­ной академии до ее закрытия в 1918 году. Умер в Софии.
* Бриллиантов Александр Иванович, 1867-1930 (1933?), преемник В.В. Болото­ва († 1900) по кафедре общей церковной истории в СПбДА. В течение 12 лет занимал­ся редактированием и изданием капитального труда Болотова «Лекции по истории древней Церкви». В 1930 году был арестован вместе со многими другими сотрудника­ми Российской Академии наук, умер во время этапа на пути в Свирлаг.
*Акривия – принцип решения церковных вопросов с позиции строгого соблюдения чистоты православия
**Икономия – принцип решения церковных вопросов с позиции снисхождения, практической пользы, удобства.


[1] РГИА. Ф. 796, оп. 439, д. 77, л. 1-13; д. 69, л. 1-3.
[2] Архимандрит Антоний. Отчет по высочайше назначенной ревизии Киевской Духовной Академии в марте и апреле 1908 года. Почаев, 1909. С. 46.
[3] Труды Киевской Духовной Академии. 1913. Кн. IX, сент. С. 92.
[4] Там же. 1912. Кн. VII-VIII, июль-авг. С. 159-160.
[5] Там же. 1913. Кн. I, янв. С. 35.
[6] Церковный вестник. СПб., 1913. № 28. С. 871.
[7] Прибавления к Церковным ведомостям. СПб., 1917. № 6. С. 129-130.
[8] Сосуд избранный. История российских духовных школ. СПб., 1994. С. 259-260.
[9] ЦА ФСБ России. Д. Н-1780. Т. 6, л. 129.
[10] Сосуд избранный. История российских духовных школ. СПб., 1994. С. 330-332.
[11] УСБУ в Одесской обл. Д. 17501-П.
[12] ИЦ МВД Архангельской обл. Д. 269-П-38, л. 103.
[13] Там же. Л. 19.
[14] Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Т. 1. Джорданвилл, 1949. С. 155-156.
[15] ИЦ МВД Архангельской обл. Д. 269-П-38, л. 21.
[16] Там же. Л. 22.
[17] Протопресвитер М. Польский. Новые мученики Российские. Т. 1. Джорданвилл, 1949. С. 156.
Четверг, 19 Январь 2017 11:43

21 января. Мученик Михаил Новоселов

Автор
Мученик Михаил родился в 1864 году в селе Бабье Домославской волости Вышневолоцкого уезда Тверской губернии в семье Александра Григорьевича и Капитолины Михайловны Новосело­вых. Род Новоселовых известен с ХVII века, родоначальником священнического рода Новоселовых стал священник села Покровское-Березовец Кашинского уезда Афанасий Степанов. С ХVIII столетия его дети стали называться Новоселовыми по имени села, в котором они служили священниками. Прадед муче­ника Михаила, священник Алексий Новоселов, окончил Твер­скую Духовную семинарию и служил в храме в селе Посонское Вышневолоцкого уезда. Дед, священник Григорий Новоселов, также окончил Тверскую Духовную семинарию и служил в храме погоста Заборовье Вышневолоцкого уезда. Он был возведен в сан протоиерея и в течение сорока лет был благочинным; награжден тремя орденами, что давало ему право на получение дворянства. Его сын, Александр Григорьевич, не пожелал идти по духовной стезе. В 1860 году он окончил Санкт-Петербургский университет, в 1863 году женился на девице Капитолине, дочери священника села Бабье Вышневолоцкого уезда Михаила Зашигранского[1], ко­торый так же, как и Александр Григорьевич, придерживался весь­ма либеральных взглядов, так что, когда его внук Михаил стал увлекаться толстовством, он, ознакомившись с антицерковными трактатами Толстого, передавал последнему через внука поклон и свою радость по поводу борьбы Толстого с тем учреждением, «ко­торое он до глубины души презирает»[2], то есть с Церковью, заняв сторону Толстого против некоторых сурово критиковавших его архиереев.
С 1873 по 1881 год Александр Григорьевич был директором Тульской гимназии и в это время близко сошелся с Толстым. С 1881 года и до конца своей жизни он был директором 4-й Мос­ковской гимназии и преподавал древние языки в старших классах. Несмотря на то, что Новоселовы были выходцами из духовного сословия, целостность православного мировоззрения была ими утрачена и вера представлялась абстрактным христианским умо­зрением, и если еще оставалась вера в Христа как в нравственный идеал, то видение православного пути к этому идеалу уже затума­нилось, и потому легко было увидеть исполнение этого идеала в светском писателе и лжеучителе.
Окончив гимназию, Михаил Александрович намеревался по­ступить на медицинский факультет, чтобы на этом поприще по­служить народу, но отец выразил категорическое несогласие с та­ким решением сына, желая, чтобы он пошел по его стопам и стал учителем древних языков.
«Не скажу, чтобы я соглашался с ним, – писал Михаил Алек­сандрович, – но идти против его воли и в то же время требовать от него средств... для дальнейшего образования – я не считал удобным»[3]. И он решил поступить в учительскую семинарию. В 1887 году Александр Григорьевич скончался, но Михаил к этому времени уже переменил свое решение стать врачом и поступил на историко-филологический факультет Московского университета, предполагая впоследствии стать учителем истории и преподавать историю так, «чтобы прошлая жизнь человечества дала юношам понятия о людях и их поступках со стороны их приближения или удаления от учения Христова»[4].
К этому времени Михаил был уже старым знакомым Толстого и большим поклонником его «учения». Искренне любя Толстого и видя в его идеях и в его личности воплощение христианского идеа­ла, он совершенно не замечал глубоко антихристианской направ­ленности деятельности Толстого и того, что его желание стать учи­телем человечества является по существу антихристовым. От ис­креннего, боровшегося с ложью и лукавством в себе Новоселова, по молодости категоричного в своих нравственных суждениях и оценках, не укрылась, однако, разница между тем, что проповедо­вал «новый учитель», и тем, как он жил.
«Зачем пользуетесь Вы теми самыми деньгами, незаконность жизни на которые Вы открыто признаете? – писал он ему. – Зачем блеск и роскошь обстановки Вашей семьи окружает Вас и делает участником языческой трапезы? Зачем все эти [тоги?], которые так противны Христу?..»[5]
В то время многие произведения Толстого, имевшие антигосу­дарственный или антихристианский характер, не были допущены цензурой к печати, и молодые почитатели Толстого печатали их на гектографе, а затем распространяли. Печатал их и Михаил Ново­селов. После произведенного полицией на его квартире обыска были найдены гектографические принадлежности, рукописная брошюра Толстого «Николай Палкин», несколько его писем и стихотворение из «Вестника Народной Воли». На основании этих материалов Новоселов был арестован. Узнав об аресте, Толстой явился к начальнику Московского жандармского управления, за­явив, что преследования направлены должны быть прежде всего против него, как автора, и власти после его визита решили замять эту историю. Новоселов был освобожден под гласный надзор по­лиции, с запрещением проживать в столицах.
Михаил Александрович решил сам применить учение Толсто­го на практике. На деньги, оставшиеся от отца, он купил землю в селе Дугино Тверской губернии, и здесь им была основана одна из первых толстовских общин, состоявшая из пяти интеллигентов. Однако, как и следовало ожидать, община людей, не приспособленных к труду на земле, предполагавших, что крестьянский труд – это бесконечный праздник, пораженных тщеславием от на­бегающих помыслов об оказываемой будто бы ими помощи лю­дям, а на самом деле не способных переносить наималейшие не­мощи друг друга, потерпела полный крах и рассыпалась[6].
Впоследствии Толстой со свойственным всем сектантам лицемерием пытался оправдаться в том, что, явившись соблазни­телем многих людей, вовлек их в безумное мероприятие; он напи­сал: «Собираться в отдельную общину признающих себя отлич­ными от мира людей я считаю не только невозможным (недоста­точно еще привыкли к самоотвержению люди, чтобы ужиться в таком тесном единении, как это и показал опыт), но считаю и не­хорошим: общиной христианина должен быть весь мир. Христиа­нин должен жить так, как будто все люди – какие бы они ни бы­ли – были такие же, как он, готовы не на обиду и своекорыстие, а на самопожертвование и любовь. И тогда только, хоть и не при его жизни, но когда-нибудь, осуществится братская жизнь на земле, а устройство малых общин избранных – церквей – не улучшает, а часто ухудшает жизнь людей, делает ее более жестокой и равно­душной к другим»[7].
Однако Новоселов не сразу расстался с толстовством и участ­вовал вместе с толстовцами в помощи голодающим Рязанской гу­бернии в 1891-1892 годах.
Одной из причин прекращения Новоселовым отношений с Толстым была ненависть последнего ко Христу. Михаил Алексан­дрович так рассказал об этом одному из знавших его. «Однажды – еще в 80-х годах... он сидел с Толстым и кем-то еще, и перебирали великих основателей религии – обычное толстовское поминанье: Будда, Конфуций, Лао-Си, Сократ и так далее, и так далее; кто-то сказал, что вот, мол, хорошо было бы увидеть их живых, и спросил у Толстого: кого бы он желал увидеть из них. Толстой назвал кого-то, но... не Христа». Новоселов «спросил тогда: “А Христа разве вы не желали бы увидеть, Лев Николаевич?” Лев Николаевич отвечал резко и твердо: “Ну уж нет. Признаюсь, не желал бы с ним встре­титься. Пренеприятный был господин”. Сказанное было так не­ожиданно и жутко, что все замолчали...»[8]
Неприятие Христа Толстым, а также собственные размышле­ния о вере, укоры совести, не могшей во все время знакомства с Толстым успокоиться, подвигли Михаила Александровича к более глубоким раздумьям о Христе и о путях спасения души, о смысле человеческой жизни и, в конце концов, стезею правды привели его в Церковь. Найдя истинный путь и вечную жизнь во Христе, он увидел, что борьба за эту вечную жизнь требует подвига, но – в отличие от подвига сектанта, который не дает спокойствия совес­ти и мира душе, когда часто голос совести приходится насильст­венно заглушать, ибо она входит в противоречие с поступками и заповедями Божиими, – подвиг во Христе пробуждает совесть, Господь Сам спешит навстречу вопрошающей душе, чтобы отве­тить на ее нелукавые вопросы.
Михаил Александрович прекратил отношения с Толстым, на­писав ему только уже в 1901 году, когда священноначалие, чтобы уберечь церковных чад от соблазна, публично засвидетельствова­ло отпадение Толстого от Церкви. Желая, чтобы в этот решитель­ный момент лжеучитель выбрал путь правый, вместо смерти – жизнь, Новоселов писал в письме к нему: «С того времени, как мы разошлись с Вами, Лев Николаевич, то есть с тех пор, как я стал православным, а этому есть уже лет восемь-девять, я ни разу не разговаривал с Вами о том, что так важно для нас обоих. Иногда меня очень тянуло написать Вам, но краткое размышление приво­дило меня к сознанию, что делать этого не нужно, что из этого ни­какого толку не выйдет ни для Вас, ни для меня. Теперь я берусь за перо под впечатлением только что прочитанного мною Вашего от­вета на постановление Синода от 20-22 февраля. Ничего нового для себя я не встретил в Вашем ответе, тем не менее почувствова­лась потребность сказать Вам несколько слов по поводу этой све­жей Вашей исповеди...
Несколько раз перечитывал я этот краткий символ Вашей ве­ры и каждый раз неизменно испытывал одно и то же тоскливое, гнетущее чувство. Слова все хорошие: Бог, Дух, любовь, правда, молитва, а в душе пустота получается по прочтении их. Не чувст­вуется в них жизни, веяния Духа Божия... И Бог, и Дух, и любовь, и правда – все как-то мертво, холодно, рассудочно. Невольно вспоминается Ваш перевод первой главы Евангелия от Иоанна, где Вы глубокое, могучее: “В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово” заменили жалким: “Началом всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за Бога. И разумение-то жизни стало Бог”… Ведь, попросту сказать, Ваш Бог есть только Ваша идея, которую Вы облюбовали и облюбовываете, перевертывая ее со стороны на сторону в течение двух десятилетий. Вы никак не можете выйти из заколдованного круга собственного “я”...
Отметая Христа Искупителя, Вы неизбежно лишаете Вашу ду­шу Его благодатного воздействия, а потому не имеете того духов­ного опыта, который, когда Вы говорите о добродетелях, помог бы Вам отличить любовь Христову от естественной благонастроенности, благодатную кротость от самообладания (или природной ти­хости), смирение от снисходительности, мудрое во Христе терпе­ние от бесплодного самоистязания. Потому-то Вы и не понимаете великого значения веры в Христа распятого и воскресшего, необ­ходимости ее для истинного возрождения человека, ибо самое воз­рождение Вам неведомо...
Простите, если чем нечаянно обидел Вас, Лев Николаевич. Го­ворю “нечаянно”, потому что во все время писанья не замечал в себе ничего к Вам враждебного. Напротив, с первых страниц мое­го письма всплыли из далекого прошлого наши дружеские отно­шения, и образ их не покидает меня доселе. Мне грустно, что их нет теперь и не может быть, пока между нами стоит Он, Господь мой и Бог мой, молитву к Кому Вы считаете кощунством и Кому я молюсь ежедневно, а стараюсь молиться непрестанно. Молюсь и о Вас, и о близких Ваших с тех пор, как, разойдясь с Вами, я после долгих блужданий по путям сектантства вернулся в лоно Церкви Христовой.
Для всех нас “время близко”, а для Вас, говоря по человечес­кому рассуждению, и очень близко...»[9]
По возвращении в Православную Церковь Михаил Александ­рович всей душой и всем разумением прильнул к святоотеческим письменным источникам и к живым носителям благодати Духа Святого; он сблизился с отцом Иоанном Кронштадтским и стар­цами Зосимовой пустыни, обладавшими, может, и не видимыми для мира, но видимыми для ищущих спасения дарами Святого Ду­ха, огромным и подлинным духовным опытом и рассуждением, отверзающими духовные очи слепцам. Друг и единомышленник Михаила Александровича философ Владимир Кожевников[*] дал ему тогда такую характеристику: «Прямолинеен и непоколебим, весь на пути святоотеческом, и смолисто-ароматных цветов лю­безной пустыни и фимиама “дыма кадильного” ни на какие пыш­ные орхидеи, ни на какие пленительные благовония царства грез не променяет; а вне “царского”, святоотеческого пути для него все остальные сферы – царство грез, и их горизонты, глубина и преле­сти – только “прелесть” (в аскетическом смысле)!»[10]
Вернувшись в Церковь, Михаил Александрович не только взялся за дело своего спасения, но, увидев, сколь невежественны и не просвещены окружающие, какие глубокие заблуждения бы­туют в среде интеллигенции и образованного сословия, взялся за дело миссионерства и просвещения и с 1902 года вместе с груп­пой единомышленников приступил к изданию «под общим заглавием “Религиозно-философской библиотеки” ряда брошюр и книг, дающих посильный ответ на выдвигаемые жизнью вопросы».
Исследователь жизни и творчества Михаила Александровича так писал о книгах «Библиотеки»: «Главная особенность новоселовских духовно-просветительных брошюр заключалась в том, что они были совершенно свободны от пороков рационалистического или протестантского школьного богословия и обращались к первоистокам христианства, выводя читателя на просторы церковно­го познания через благодать. Словно живой водой брызнули на су­хие богословские схемы, будто в душную атмосферу начетнически отвлеченной богословско-философской мысли ворвалась вдруг струя свежего и чистого воздуха, – такими словами передавал свое впечатление от новоселовской “Библиотеки” один из современников»[11].
Издательская деятельность Новоселова продолжалась до при­хода к власти безбожников. Всего им было выпушено 39 книг. Кроме того, было выпущено около 20 книг, посвященных более специальным вопросам, а также листки «Религиозно-философ­ской библиотеки», которые выходили двумя сериями: первая со­стояла из писаний святых отцов, а вторая, рассчитанная на интеллигентного читателя, содержала размышления о вере и религиоз­ной жизни выдающихся русских писателей и ученых. За заслуги в деле духовного просвещения и христианской апологетики Михаил Александрович в 1912 году был избран почетным членом Москов­ской Духовной академии. В течение ряда лет он был также членом Училищного совета при Святейшем Синоде.
Революция 1905 года и произведенные в ходе ее разрушитель­ные демократические реформы сделали существование народа в стране небезопасным. Михаил Александрович 26 октября 1905 го­да писал своему единомышленнику, известному государственно­му и общественному деятелю Федору Дмитриевичу Самарину: «...теперь, кажется, всюду положение русского человека ухудшает­ся. “Свобода” создала такой гнет, какой переживался разве в пери­од татарщины. А – главное – ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать – гильотины. Обман, наглость, безумие – все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это – суды Господни, – трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулка­ны, – кроме Краеугольного Камня – Господа нашего Иисуса Хри­ста. На Него возвергаю все упование свое»[12].
В послереволюционное время положение в стране все более ухудшалось, так как организации и люди, враждебные России и Православной Церкви, получили легальную возможность для осу­ществления своей разрушительной деятельности. Православные русские люди, из тех, кто был наиболее чуток к происходящему, стали понимать, что и им следует быть более активными.
3 августа 1909 года Михаил Александрович писал Федору Дми­триевичу: «...Мне последнее время все кажется, что нужно “спе­шить делать добро”, как выражался доктор Гааз[†]. То есть и всегда это знаешь, да не всегда чувствуешь. Кругом слишком сумрачно, и громы многие слышатся, и волны вздымаются, – а ковчег наш не­устроен и требует внимательной, упорной и энергичной работы. Не знаю, как Вы, а я, видя, что “пашни много”, в то же время чув­ствую, что “дня немного впереди”... Если бы Вы спросили, около чего вращается теперь моя мысль по преимуществу, если не ис­ключительно, я твердо бы ответил: около души и Церкви. В сущ­ности, эти вещи неразъединимы. Так, по крайней мере, у нас в православии. И это – душа и Церковь – есть то единое на потребу, к чему приложится все прочее, чему приложиться положено волей Божией. Окружающее нас – близкое и далекое – особенно и цен­но, и значительно, и поучительно со стороны своего отношения к этому сокровищу, ради которого стоит продать все прочее, чтобы получить его. И хотя нависают тучи и слышны раскаты грома, я все больше и больше, – если хотите – в меру усиления грозы, – чувствую всю несокрушимость того Ковчега, непоколебимость Коего обещана нам Истинным Свидетелем, но тем ответственнее чувствуешь себя за ковчег своей души и за ковчег своей Церкви, которые тогда только могут быть в безопасности, когда прикреп­лены надежно к Ковчегу вселенскому. Довольно тесное общение, в течение почти полутора лет, с протестантствующей молодежью и встреча с заграничными представителями англиканства и баптиз­ма еще больше внушили мне уверенность в несравненной истин­ности нашей Церкви, несущей в себе предание Духа Истины, и сознание исключительной важности всестороннего служения Церк­ви. Вот на этом предмете и следует нам всем сосредоточить главные силы»[13].
В это время Новоселовым и его единомышленниками было создано религиозно-философское общество под названием «Кру­жок ищущих христианского просвещения в духе Православной Христовой Церкви».
Михаил Александрович писал 11 августа 1907 года Федору Дмитриевичу: «Что касается “Задач и характера устраиваемых “Кружком” бесед”, то я с одним Вашим суждением не совсем со­гласен. Вы говорите: “ведь общение в молитве во всяком случае есть лишь общение в области чувства”, и в конце: “мы все друг дру­га будем учить и друг у друга учиться, чтобы все более сближаться духовно и достигнуть возможно полного внутреннего единения”.
Я думаю, что молитвенное общение не есть единение только в области чувства: оно есть единение в духе, то есть во всецелости нравственного существа. По моему мнению, все духовные силы наши приходят в действие в молитве, и общение, создаваемое на почве общей молитвы, простирается на область не только чувства, но и ума, и воли.
Единомыслие же захватывает не так глубоко и может ограни­чиваться только интеллектуальной сферой, не существенной (хотя и имеющей свою цену) в христианстве.
Поэтому, всецело присоединяясь к намеченной Вами задаче – совместно работать над выяснением христианского веросознания в целях “внутреннего единения”, я хотел бы подчеркнуть существен­ное значение молитвы (и благоговейного чтения Писания и творе­ний подвижнических) как средства, ведущего к этой цели...»[14]
Михаил Александрович был активным участником Братства святителей Московских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, где председателем совета Братства был Федор Дмитриевич Самарин. Братство занималось широкой благотворительной и просвети­тельской деятельностью. На собраниях Братства читались докла­ды на актуальные темы религиозной и духовной жизни, не раз с докладами выступал и Михаил Александрович.
В начале ХХ века нравственное и религиозное состояние об­щества все более ухудшалось. Одним из признаков этого было восприятие образованным обществом личности Григория Распутина. Встревоженный этим явлением, Михаил Александрович в 1912 го­ду выпустил брошюру, обличающую Распутина[15]. Мужественное слово Михаила Александровича, однако, не было услышано, брошюра была запрещена цензурой, и это в то время, когда по всему лицу Русской земли расходилось печатное слово с хулениями Бо­га, Церкви и государственного управления.
После прихода к власти в 1917 году безбожников, когда нача­лись гонения на Русскую Православную Церковь, Михаил Алек­сандрович вошел во Временный Совет объединенных приходов города Москвы, который на первом же своем заседании призвал верующих встать на защиту храмов, оградить их от посягательств безбожников.
11 июля 1922 года ОГПУ произвело на квартире Новоселова обыск, предполагая заключить его в тюрьму по обвинению в антисоветской деятельности. Михаила Александровича тогда не было дома, розыск его не привел ни к каким результатам, и 26 фев­раля 1923 года дело было закрыто. Михаил Александрович, узнав об обыске, перешел на нелегальное положение, живя то в дерев­не, то у своих друзей в Москве и в Петрограде, готовясь к тому дню и часу, когда ему придется исповедать Христа перед лицом гонителей. В это время он приступил к писанию богословской ра­боты, которая условно была им названа «Письма к друзьям»; в каждом письме он старался ответить на те актуальные вопросы, которые ставила тогда действительность перед церковным об­ществом.
Среди расколов и смут одним из важнейших вопросов был во­прос о Церкви как земной организации и в то же время такой, ко­торую мы исповедуем в Символе веры, которая сама требует той же веры, что и во Христа Сына Божия. Может ли быть христианст­во вне Церкви. Отвечая на этот вопрос, Михаил Александрович писал: «...По собственному опыту и еще более по наблюдению над другими знаю, как трудно сразу принять и усвоить мысль о неразъединимости христианства и Церкви; но после многих пережива­ний и дум я давно убедился до последней наглядности, до невоз­можности мыслить иначе, в указанной неразрывности Христова благовестия и Церкви.
Теперь мне представляется странной, противоестественной, нелепой противоположная мысль, столь широко, однако, распро­страненная в современном “христианском” человечестве. Я не бу­ду останавливаться на этом вопросе, а рекомендую вам прочесть очень дельную брошюру архимандрита Илариона[‡], так и озаглав­ленную “Христианства нет без Церкви”.
Итак, Церковь – тайна и вместе – таинство: тайна – для есте­ственного ума, своими силами пытающегося проникнуть в суще­ство Церкви, таинство – для души, силою Божией приобщившей­ся вечной жизни, сокрытой в Церкви и составляющей существо ее.
Церковь – тайна, ибо, с одной стороны, она не отвлеченное понятие, подлежащее рациональному определению, с другой – не внешнее учреждение, не общество, не организация, которые мож­но было бы точно описать или указать перстом.
Церковь не имеет точных, адекватных самоопределений, кро­ме иррационального, таинственного определения Апостольского: “Тело Христово”. Все другие многоразличные определения частичны и условны и не охватывают сущности Церкви…»[16]
Для многих образованных людей того времени, не живших глубоко интересами духовными, было необъяснимо и странно столь быстрое разрушение, казалось бы, в благополучии находя­щегося и процветающего обширного государства. Для этого разру­шения не было ни экономических и никаких других внешних при­чин. Стараясь ответить своим корреспондентам и на этот вопрос, Михаил Александрович писал: «...Вспомните всю неустанную де­ятельность нашей злополучной интеллигенции и ее вождей, “пи­сателей всех рангов”, в течение десятилетий разбрасывающих всюду тлетворные семена безбожного гуманизма и человекобожия; вспомните зараженную протестантскими идеями нашу духовную школу, выпускавшую рационалистов-пастырей и скеп­тиков-учителей, от которых духовный яд неправославия распрост­ранялся в обществе и народе, идя как бы навстречу духовно-разлагающему влиянию интеллигенции; вспомните лицемерие свет­ской власти, облекавшейся в ризу церковности для поддержания (в интересах государства) веры народной; вспомните, наконец, угодничество, в ущерб, конечно, интересам церковным, духовных властей пред сильными мира сего, а главное – восстановите в сво­ем сознании почти всеобщее непонимание существенных сторон церковного мировоззрения – теургической и мистической, – и вы легко объясните себе, как естественное следствие всеобщего ду­ховного недуга, все то кощунственное, святотатственное и бого­хульное, что пышным цветом раскрылось у нас в последние годы. Россия давно начала внутренне отпадать от Церкви: что же удиви­тельного, если государство отвергло, “отделило” Церковь и, по естественному и Божескому закону, подвергло ее гонению?
Давнишнее и все углублявшееся многообразное отступление народа от пути Божия должно было вызвать кару Божию, может быть, для спасения от гибели того, что могло быть спасено чрез очистительный огонь испытания»[17].
Обращаясь к Священному Писанию, например к первой кни­ге Маккавейской, Михаил Александрович писал, что крушение государства тогда было связано со сближением израильтян с наро­дами языческими и введением «у себя образования и порядков языческих с отвержением святого закона отеческого»[18], и отмечал: «Сопоставьте с этим “окно в Европу”, прорубленное Петром, и последовавшее за этим привитие русскому народу западноевропейских начал, так существенно изменивших направление магистрали нашей истории»[19].
Подкрепление своим мыслям Михаил Александрович находил в творениях святых подвижников-современников и, в частности, епископа Феофана Затворника, который писал в 1871 году: «В школьное воспитание у нас допущены нехристианские начала, которые портят юношество; в общество вошли нехристианские обычаи, которые развращают его по выходе из школы. И не диво, что если, по слову Божию, и всегда мало избранных, то в наше вре­мя оказывается их еще меньше: таков уж дух века противохристианский! Что дальше будет? Если не изменят у нас образа воспита­ния и обычаев общества, то будет все больше и больше слабеть ис­тинное христианство, а наконец и совсем кончится; останется только имя христианское, а духа христианского не будет. Всех пре­исполнит дух мира»[20].
Из-за соблазнов, возникших от обновленческих расколов, для некоторых стало затмеваться и само видение Церкви, и Михаил Александрович посвятил несколько писем выяснению того, чем отличается Церковь-организация от Церкви-организма, которая, собственно, и есть Тело Христово с Ее Главою – Христом.
В своем последнем двадцатом письме Михаил Александрович писал: «...Святые дни дорогих нам воспоминаний совпадают ныне с особенно значительными событиями церковными. Не ошиблись те, кто год тому назад предсказывал, что 1927-й год будет чрезвы­чайно тяжек для Церкви Божией. Из множества ударов, нанесен­ных ей в этом году, достаточно указать два, чтобы признать пра­вильными эти предсказания: кощунственный разгром Сарова и жестокое опустошение Дивеева. Нужно ли разъяснять, что потеря­ли православные русские люди с уничтожением этих обителей? Кто хоть однажды побывал там и в прилегавшей к ним, также опу­стошенной, обители Понетаевской, тот сердцем чувствует, какого источника религиозного воодушевления, духовной бодрости, осо­бенно необходимых в наше тяжкое время, он лишился.
Насколько мне известно, лица, предрекавшие исключитель­ную бедственность для Церкви Христовой в 1927-м году, разумели бедствия именно подобные указанным. Но нас постигло в истек­шем году испытание значительно, можно сказать – несравненно тягчайшее: накренился и повис над бездной весь церковный ко­рабль. Небывалое искушение подкралось к чадам Церкви Божией[§]. Новые сети раскинул князь мира сего – и уже уловил множе­ство душ человеческих...»[21]
Понимая, что никакие человеческие рассуждения здесь невоз­можны и неубедительны и что то, что стало предметом печали и переживаний, не могло стать предметом пререканий, Новоселов в утешение и наставление в последнем, двадцатом письме изложил содержание прекрасной книги профессора Киевской Духовной академии Никифора Ивановича Щеголева «Судьбы Церкви Божией на земле», в которой были даны многие ответы на вечные, но всегда животрепещущие для церковного человека вопросы.
После опубликования в июле 1927 года декларации митропо­лита Сергия (Страгородского) среди церковных людей начались смущения и смятения; стало известно, что некоторые архиереи отошли от митрополита Сергия, в частности митрополит Петро­градский Иосиф (Петровых), епископ Гдовский Димитрий (Любимов), к ним присоединились митрополит Ярославский Агафангел (Преображенский) и архиепископ Угличский Серафим (Самойлович). С последним был хорошо знаком Михаил Алексан­дрович. Вскоре и он присоединился к этому церковному движе­нию и, как пользовавшийся безупречной нравственной репутаци­ей, стал одним из авторитетных его участников. В этот период он принял активное участие в обсуждении церковных вопросов среди духовенства и церковной интеллигенции.
Бывая в Москве, Михаил Александрович ходил молиться в Воздвиженский храм на Воздвиженке. 22 марта 1929 года непода­леку от храма он и был арестован, заключен сначала в тюрьму ОГПУ, а затем в Бутырскую. Во время допроса, который состоял­ся через два дня после ареста, ему была предъявлена отпечатанная на машинке книга «Письма к друзьям».
Отвечая на вопросы следователя, Михаил Александрович ска­зал: «Мои убеждения можно кратко охарактеризовать таким обра­зом: я считаю, что современное положение вещей является для верующих – испытанием, а для прошлой государственной систе­мы – карой и приговором истории. В прогресс человечества я не верю и считаю, что оно регрессирует нравственно, а потому дела­ется неспособным и к устойчивому общественному творчеству: люди без нравственности не могут быть строителями ни прочного политического целого, ни отдельных его отраслей, как-то – тор­говли, воспитания и так далее. Я – славянофил, но считаю, что развитие истории пошло по другому пути... Эти мои убеждения от­части выражены в моих “письмах к ближним”, которых я написал двадцать. Предъявленные мне две книги с письмами, отпечатан­ные на машинке, являются именно собранием моих “писем”»[22].
Во время продолжавшихся далее допросов следователь попро­сил Михаила Александровича уточнить свои мировоззренческие позиции, и тот сказал: «Мое воззрение на создавшиеся отношения между Церковью и советским государством таковы: Церковь в со­временных условиях в силу утесненного положения очищается и улучшается. Я считаю, что, не говоря, конечно, о всех без исклю­чения церковниках, они несут репрессии, по-моему, в порядке исповедничества, то есть они репрессируются не за политическую контрреволюционную деятельность, а как носители неугодной идеологии, противоположной коммунистической. Я считаю, что налицо не только физическое, но и моральное гонение, например нападки в печати и так далее. Собственно, правильнее будет упо­требить термин “утеснение”, поскольку на всю Церковь сразу ре­прессии не простираются. Эту точку зрения я поддерживал в моих “письмах”. Практический вывод, который я делал для Церкви, – было “пассивное мученичество”, но никак не активное сопротив­ление советской власти. “Мученичество” я понимаю не в таком буквальном смысле, как оно понималось раньше, когда лишение жизни за религиозные убеждения было рядовым явлением.
Я не был сторонником полного перехода Церкви на катакомбное положение. Что касается моей собственной деятельности, то, конечно, здесь налицо и нелегальное проживание, и нелегальное распространение моих документов. Но сказать то же о всем цер­ковном течении, к которому я принадлежал, – не могу. По край­ней мере, епископ Димитрий Ленинградский или московские свя­щенники служат открыто и не скрываются. Изложенной мной точки зрения я придерживался строго во всех случаях, даже тогда, когда спрашивали о моем отношении к какому-либо не мною со­ставленному документу. Если эти документы не совпадали с моей точкой зрения о “пассивном мученичестве”, то я прямо заявлял о моем с ними несогласии...»[23]
17 мая 1929 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ при­говорило Михаила Александровича к трем годам заключения «в местах, подведомственных ОГПУ»[24], то есть в закрытых тюрьмах со строгим режимом содержания. 23 мая он был доставлен в Суз­дальский политизолятор, а 25 июня – отправлен в Ярославский политизолятор ОГПУ. С этого времени для исповедника наступи­ли суровые будни пребывания в узах со всеми их ограничениями и в полной зависимости от произвола надзирателей и тюремной администрации. В этих условиях любой недуг мог оказаться смер­тельным.
11 июля 1929 года Михаил Александрович направил начальни­ку Ярославского политизолятора заявление. «Третьего дня (в пят­ницу), – писал он, – Вы застали меня в камере во время заканчи­вавшегося сердечного припадка и сильного прилива крови к голо­ве. Когда Вы спросили о моих нуждах и, в частности, чем я болен, я, естественно, сказал о той болезни, которая сильнее давала себя знать в данную минуту, и забыл о другой, о которой говорил Вам в позапрошлую пятницу, именно о продолжающемся целый месяц воспалении глаз. Вы тогда были так добры, что обнадежили меня относительно возможности показать глаза окулисту. Решаюсь бес­покоить Вас напоминанием об этом предмете, так как состояние глаз продолжает очень тревожить меня. Не говоря о том, что я ли­шен возможности читать, я испытываю боль в глазах, которые ежедневно воспаляются, сильнее преимущественно к вечеру, и ут­ром я не могу открыть их, предварительно не промыв их от гноя. Днем облегчаю приступы воспаления, прибегая к компрессам. Очень боюсь потерять зрение и потому решаюсь надоедать Вам повторением своей просьбы об окулисте»[25].
На это заявление последовала резолюция, что специального вызова врача не требуется, но при первой возможности больного все же покажут врачу.
В сентябре того же года исповедник направил начальнику тюрьмы заявление: «2 сентября мне возвращена богослужебная книга (Минея), взятая при моем приезде сюда. Очень благодарен за это. Вместе с тем я просил бы возвратить мне и другие вещи, отобранные одновременно с означенной книгой, как-то: письменные принадлежности – бумагу, маленькую без записей запис­ную книжку, ручку, карандаши, стальные перья, а главное – руко­писи (тетради), представляющие по своему содержанию то же, что и возвращенная мне книга, то есть исключительно выписки из бо­гослужебных книг (литургию, всенощную, повечерие, евангель­ские чтения и псалмы). Надеюсь, что раз возвращена мне книга, то не встретится препятствий к возвращению и совершенно одно­родных с ней рукописей, которыми я беспрепятственно пользо­вался в Суздале»[26].
Не имея близких родственников и ничего не получая от знако­мых, Михаил Александрович во многих случаях вынужден был просить выдать ему казенные вещи. 13 марта 1930 года он писал начальнику Ярославского изолятора: «Так как в валенках гулять становится невозможным вследствие сильного таяния снега, а штиблеты мои пропускают воду почти так же, как и валенки, то я прошу Вас снабдить меня на время казенными штиблетами, впредь до получения мною галош, о которых я написал в Красный Крест около двух недель тому назад»[27].
В 1930 году ОГПУ произвело по всей России аресты священ­нослужителей и мирян, несогласных с позицией митрополита Сергия и недовольных внутренней политикой советской власти по отношению к Церкви. Были арестованы тысячи людей и, в частно­сти, все те, кто считал себя принадлежащим к группе митрополита Иосифа (Петровых) и епископа Димитрия (Любимова). Были арестованы и сами эти архиереи.
7 августа 1930 года Михаила Александровича привлекли в каче­стве обвиняемого к новому делу и для проведения допросов этапи­ровали в тюрьму ОГПУ в Москве. Следствие длилось около года. Следователь на допросе спросил, каких убеждений придерживает­ся Михаил Александрович, на что тот ответил: «Я, как верующий человек, считаю, что и царь, и Церковь, и весь православный русский народ нарушили заветы христианства тем, что царь, напри­мер, неправильно управлял страной, Церковь заботилась о собст­венном материальном благополучии, забыв духовные интересы паствы, а народ, отпадая от веры, предавался пьянству, распутству и другим порокам. Революцию, советскую власть я считаю карой для исправления русского народа и водворения той правды, которая нарушалась прежней государственной жизнью...»[28]
9 апреля 1931 года следователь снова спросил Михаила Алек­сандровича о его религиозных и политических убеждениях, на что тот ответил: «По поводу моих убеждений могу показать следую­щее: я, как славянофил, придерживался монархических воззре­ний, но эти мои воззрения оставались чисто теоретическими: ни в каких монархических организациях я не состоял. Как я уже раньше показывал, для меня в славянофильстве существенным моментом являлся религиозный.
Касаясь моего отношения к советской власти, должен преж­де всего сказать, что я являюсь ее недругом, опять-таки в силу моих религиозных убеждений. Поскольку советская власть явля­ется властью безбожной, и даже богоборческой, я считаю, что, как истинный христианин, не могу укреплять каким бы то ни бы­ло путем эту власть, в силу ее, повторяю, богоборческого характера...»[29]
3 сентября 1931 года Коллегия ОГПУ приговорила Михаила Александровича к восьми годам заключения «в места, подведомст­венные ОГПУ»[30]. В сентябре 1931 года Михаил Александрович был отправлен в Ярославский изолятор. Условия, в которые он был по­мещен, были настолько тяжелы, что он стал ходатайствовать, что­ бы его перевели в одиночку, но ходатайство это было отклонено, и 25 сентября он написал новое заявление, прося, чтобы его помес­тили, хотя бы на время, в соседнюю камеру, тем более что сидев­ший в ней заключенный не был против. Это ходатайство было удовлетворено.
С середины тридцатых годов положение заключенных в тюрь­мах резко ухудшилось, и сама ярославская тюрьма стала называть­ся тюрьмой НКВД особого назначения, что повлекло и ужесточе­ние условий содержания в ней: теперь тюрьма становилась не спо­собом изоляции, а средством умерщвления заключенного в ней человека.
4 декабря 1935 года Михаил Александрович был вызван в тю­ремную амбулаторию к врачу. Врач, вскользь поглядев на него, за­дал несколько самых общих вопросов и, несмотря на то, что Ми­хаилу Александровичу шел семьдесят первый год и около шести лет он пробыл в тюрьме, предложил администрации тюрьмы: в со­ответствии с состоянием здоровья заключенного – ужесточить режим содержания, лишив заключенного белого хлеба.
23 марта 1937 года у Михаила Александровича заканчивался срок заключения, но его решили не отпускать на свободу до смер­ти, и уже 7 февраля без какого бы то ни было дополнительного рассмотрения дела Особое Совещание при НКВД приговорило его к трем годам тюремного заключения. 25 февраля об этом решении было сообщено Михаилу Александровичу. Для придачи этому приговору видимости законности НКВД направил ходатайство об утверждения приговора во ВЦИК, и 3 марта приговор был утвержден.
Для отбытия нового срока заключения Михаила Александро­вича из ярославской тюрьмы перевели в вологодскую, куда он прибыл 29 июня 1937 года. В это время условия заключения еще более ужесточились, заключенным были даны номера, и исповед­ник Михаил стал значиться под № 227.
18 августа «за нарушение правил прогулки»[31] вся камера, в ко­торой находился Михаил Александрович, была лишена прогулки на два дня.
1 октября Михаил Александрович был выведен вместе с други­ми заключенными на прогулку в коридор. Он отправился в убор­ную, куда через минуту ворвался надзиратель. Михаил Александ­рович направился к двери. В это время дежурный скомандовал: «Скорей!» – «Иду как могу», – ответил тот. «Не как могу, а иди скорей!» – «Идите, а не иди. Вы не смеете говорить мне ты», – спо­койным тоном ответствовал Михаил Александрович и направился к группе заключенных, стоявших посреди коридора. 14 октября Михаил Александрович за «громкие разговоры, умышленное затя­гивание оправки и кашель»[32] был лишен права пользования тю­ремной лавкой на пятнадцать дней.
23 октября за громкие разговоры в камере все заключенные в ней были лишены прогулки на три дня.
18 декабря 1937 года дежурный надзиратель отправил рапорт начальнику тюрьмы, в котором писал, что в этот день в десять ча­сов вечера «в камере 46 нарушила внутренний распорядок гром­ким разговором личность № 227». За это Михаил Александрович был лишен переписки на месяц – с 1 января по 1 февраля 1938 го­да. Но этому наказанию уже не суждено было исполниться.
Руководство страны в это время стремительно реализовывало свое решение об уничтожении всех политических и идейных про­тивников, причем не только тех, кто еще был на свободе, но и тех, кто уже находился в тюрьме. Для сбора компрометирующих сведе­ний в камеру, где находился Михаил Александрович, поместили осведомителя Базилевского, и тот вскоре переправил начальнику тюрьмы следующий рапорт: «Сообщаю о настроениях камеры № 46 следующее: …Вообще, настоящие, искренние, действительно правдивые настроения скрываются, они таятся во внутренней замкнутости каждого.
Острые политические вопросы, как правило, обходятся мол­чанием... Это важное обстоятельство необходимо учесть еще и по­тому, что мое присутствие в этой камере является, очевидно, ос­новной причиной такого положения.
Правда, постепенно начинают мириться с фактом моего при­сутствия: одни уже помирились, другие на пути к этому, а третьи еще раздумывают, не желая ничего говорить на политические те­мы, наверное, потому, что хорошего сказать из этой области ниче­го не могут, а плохое сказать боятся, тем не менее и о них есть факты, в свете которых выступают наружу их внутренние тайники.
Единство мнений и действий проявляется, совершенно бес­спорно, у следующих четырех собеседников, а именно:
Новоселов Михаил Александрович. Ярый монархист, безна­дежный мракобес, религиозный фанатик, русский.
Лексан – тюрок, полный злобы и недовольства на советскую власть, ее режим и ее руководителей, от мала до велика.
Мелик-Арутюнян – армянин, присоединяется к первым двум, во всем с ними согласен, ни в чем не возражает и в их действиях поддерживает.
Альфред – латыш из камеры № 45, исповедует систематически проповеди мракобеса Новоселова, которые передаются ему Лексаном. Получается интернациональный кружок или группа, в составе одного тюрка, латыша, армянина и одного русского. Ос­тальные двое – Ломоносенко и Лунин – не мешают заниматься вышеозначенным мракобесием и своим молчанием, по существу, потворствуют им.
Общим для всех является ярко выраженное возмущение и не­годование нынешним тюремным режимом, доведенным до такой бесчеловечности, жестокости и дикости, равной которой не было и нет нигде, – не только что в так называемых демократических странах, в странах буржуазной цивилизации, но в странах отста­лых и в фашистских нет ничего подобного. Такой свирепый лю­тый режим, характеризуемый животной хищностью и кровожад­ностью, рассчитан на погребение живых людей в могилу, рассчи­тан на гниение живых людей. Новоселов рассказывает, что когда в ярославской тюрьме начали вводить новый режим, то его товарищ по камере спрашивал начальника тюрьмы – разве новый режим не рассчитан на наше здесь умертвление и гниение? Лексан заявляет, что он просидел десять лет в ярославской тюрьме, но там режим был иной, не то чтобы хороший, но было возможным просидеть десять лет. В условиях такого режима, как сейчас, нельзя проси­деть и трех лет. Арутюнян заявляет, что в ярославской тюрьме про­тив нового режима был протест и объявлена голодовка в знак ор­ганизационной солидарности. “Разве болезни, которые нас начи­нают одолевать, не есть наше смертельное гниение? – ревматизм, туберкулез, цинга, язвы желудка, болят глаза, зубы и так далее”.
Новоселов говорит: “Вот мой товарищ умер у меня на руках в камере, у него кончился старый срок, но дали новый, он прожил несколько месяцев нового срока и нового режима. Было ясно – больной человек, но в больницу не взяли, и он умер у меня на ру­ках…” Лунин говорит: “Будет еще хуже”; когда в ярославской тюрьме был протест против нового тюремного режима, то во вре­мя прогулки многие кричали так: “Сталинская диктатура хуже фа­шистской”, “Да здравствует генеральный тюремщик Ежов”...
Когда я читал вслух газету “Гудок” за 1 января 1938 года, в которой сообщается о том, что Германия имеет много концлаге­рей и еще открывает новые, что много сидят осужденных в тюрь­мах, не считая следственных, получается в общем полтора чело­века на каждую тысячу, – то в это время Новоселов подходит к Арутюняну и говорит ему: “Чья бы корова мычала, а уж совет­ская молчала бы”»[33].
На основании подобного рода сведений тюремщиками была составлена характеристика: «Михаил Александрович Новоселов, 74 года, сидит уже 9 лет, имеет высшее “богословское образова­ние”, и на этом “образовании” построено все его мировоззрение и политическое убеждение, что выражается в его религиозном фана­тизме и в политическом мракобесии.
В своем проповедовании он всю эту философию наполняет конкретным содержанием из Библии, Нового и Ветхого Завета, из Евангельских пророчеств и предсказаний, стараясь преподносить это в форме задушевных (религиозно-философских) бесед, каждая из которых сопровождается одной из молитв или какого-либо религиозного, мистического содержания стихотворения. Поэти­ческая форма является особенно заманчивой, так, например, он специально подбирает поэтов-мистиков, интуитивистов: Полон­ского, Фета, Баратынского, Мошкова – и у них выбирает наибо­лее мистическое, религиозное, например “Вечерний звон”, “Вос­кресение Христово”, “Благовест”, “Молитва”, “Рождество”, “Храм”, “Слово Божие” и так далее.
Многое он знает на память, а большинство списывает, пользу­ясь тюремной библиотекой, например Полонского, Фета. Его вся тетрадка заполнена стихотворениями, и через его влияние они пе­реходят к Лексану и Альфреду.
В своих убеждениях он не раскаивается и не собирается раска­иваться, он уже примирился с мыслью о том, чтобы за свои убеж­дения умереть в тюрьме, тем более родных у него нет, а друзей он беспокоить не хочет»[34].
3 января вся камера была лишена прогулки на пять суток.
14 января 1938 года помощник начальника по оперчасти тюрь­мы составил для тройки НКВД справку, в которой писал, обвиняя Новоселова в контрреволюционной деятельности: «Читая газеты, сознательно извращает сообщаемые сведения и клевещет на внут­реннее положение СССР, распространяет заведомую ложь и кле­вету в контрреволюционных целях, подчиняя своему контррево­люционному влиянию сокамерников, разлагающе действует на таковых»[35].
17 января тройка НКВД приговорила Михаила Александрови­ча к расстрелу. Михаил Александрович Новоселов был расстрелян 20 января 1938 года в вологодской тюрьме и погребен в общей без­вестной могиле[36].
 
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 69-91

 Примечания

[*] Кожевников Владимир Александрович (1852-1917), историк культуры, публицист, полиглот. Был одним из близких друзей и последователей философа Н.Ф. Федорова, а также редактором и издателем его сочинений.
[†] Гааз (Фридрих-Иосиф) Федор Петрович (1780-1853) – старший врач московских тюремных больниц; принципиально избрав главным направлением своей деятель­ности служение ближним, он все свои силы отдавал облегчению участи заключенных.
[‡] Архимандрит Иларион (Троицкий), впоследствии архиепископ Верейский. Умер в заключении в 1929 году. Прославлен Русской Православной Церковью в Соборе новомучеников и исповедников Российских. Память празднуется декабря 15/28. Мощи священномученика Илариона находятся в Сретенском монастыре в Москве.
[§]Имеется в виду опубликование декларации митрополита Сергия (Страгородского) и последовавшие за этим события.


[1] А.В. Матисон. Духовенство Тверской епархии ХVII – начала ХХ веков: родословные росписи. Выпуск второй. СПб., 2003. С. 57-73.
[2] Минувшее. Альманах 15. М., СПб., 1994. Письма М.А. Новоселова к Л.Н. Тол­стому. Публикация Е.С. Полищука. С. 400.
[3] Там же. С. 382.
[4] Там же. С. 383.
[5] Там же. С. 391-392.
[6] Ежемесячный журнал литературы, науки и общественной жизни. СПб., 1914. № 11. В.Скороходов «Из воспоминаний старого общинника». С. 77-80.
[7] М.А. Новоселов. Письма к друзьям. М., ПСТБИ. 1994. С. Х.
[8] Там же. С. ХIII.
[9] Открытое письмо графу Л.Н. Толстому, по поводу его ответа на постановление Святейшего Синода, М.А. Новоселова. М., 1911. С. 3, 11-12, 15.
[10] М.А. Новоселов. Письма к друзьям. М., ПСТБИ. 1994. С. ХIV.
[11] Там же. С. ХIV, ХVI.
[12] Там же. С. ХХII.
[13] Там же. С. ХХI-ХХII.
[14] Там же. С. ХХVI-ХХVII.
[15] Григорий Распутин и мистическое распутство. М., 1912. С. II-IV.
[16] М.А. Новоселов. Письма к друзьям. М., ПСТБИ. 1994. С. 9-10.
[17] Там же. С. 68-69.
[18] Там же. С. 73.
[19] Там же.
[20] Там же. С. 85.
[21] Там же. С. 208.
[22] ЦА ФСБ России. Д. Р-41328, л. 9.
[23] Там же. Л. 10.
[24] Там же. Л. 12.
[25] Там же. Д. Н-7377. Т. 1, л. 18.
[26] Там же. Л. 28.
[27] Там же. Л. 77.
[28] Там же. Т. 11, л. 147 об.
[29] Там же. Л. 160.
[30] Там же. Т. 8, л. 7.
[31] Там же. Л. 5.
[32] Там же. Л. 4.
[33] Там же. Л. 9-10.
[34] Там же. Л. 6.
[35] Там же. Л. 270.
[36] Там же. Л. 11.

Мученица Евгения родилась в 1871 году в городе Риге в семье генерала Петра Доможирова. Пять лет она училась в институте благородных девиц в Варшаве и одновременно в школе Красного Креста. В 1896 году, когда ей исполнилось двадцать пять лет, она поступила на работу в военный госпиталь в Варшаве, где проработала несколько месяцев, затем перешла в Александро- Мариинский институт и здесь проработала одиннадцать лет, сначала сестрой милосердия, а затем заведующей госпиталем. Замуж Евгения не вышла, хранила себя в целомудрии, посвятив свою жизнь служению Богу и людям. В 1907 году она переехала в Москву и работала сестрой милосердия в Институте московского дворянства. Не отличаясь от природы крепким здоровьем, она стала в это время часто болеть и в 1912 году оставила работу. Но как только началась Первая мировая война, она, несмотря на свое слабое здоровье, поступила сестрой милосердия в госпиталь на Западном фронте, располагавшийся тогда в городе Полоцке. Здесь Евгения Петровна проработала до крушения государства и фронта в 1917 году. Постоянно дававшие знать о себе болезни побудили ее уйти из госпиталя, и она уехала в Тверь, поселилась в одном доме с сестрой и вскоре вышла на пенсию. Как глубоко церковный и образованный человек, она была хорошо знакома с духовенством Твери. Евгения Петровна Доможирова. Тверская тюрьма. 1932 год15 марта 1932 года ОГПУ арестовало несколько тверских священников и мирян, и среди них рабу Божию Евгению. На допросах ее стали спрашивать о знакомых. Для Евгении Петровны было странно отказываться от них, и она отвечала прямо, не находя в своих ответах ничего предосудительного: «Куприянова, Бенеманского, Троицкую, Болотова я знаю хорошо, неоднократно у них бывала; бывали, исключая Куприянова, и они у меня. Знакома я с ними давно»1 . Виновной в антигосударственной деятельности она себя не признала. 9 июля 1932 года тройка ОГПУ приговорила арестованных священников и Евгению Доможирову к высылке в Казахстан на три года. Хотя все были приговорены к ссылке и должны были жить в Казахстане как административно-ссыльные, то есть вне тюремных стен и не за колючей проволокой, однако в приговоре тройки специально оговаривалось, что высланные должны следовать на место ссылки этапным порядком, то есть проходя через все тюрьмы России южного направления. Для осужденных это становилось своего рода дополнительным наказанием, иногда такое путешествие по этапу было тяжелее заключения и не все выдерживали его. 18 января 1933 года, в канун праздника Богоявления, Евгения Доможирова скончалась в алма- атинской тюрьме и была погребена в безвестной могиле 2 . «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Январь». Тверь. 2005. С. 52-54 Библиография Иеромонах Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Книга 3. Тверь, 1999. С. 399-406. УФСБ России по Тверской обл. Д. 25784-С

Примечания 1 УФСБ России по Тверской обл. Д. 25784-С. Т. 1, л. 195 об. 2 Там же. Т. 2, л. без №. Справка о смерти. 

Священномученик Стефан (Степан Константинович Пономарев) родился 14 декабря 1880 года в городе Верном. В 1895 году Степан окончил церковноприходскую школу, в 1904-м – назначен псаломщиком в храм в селе Михайловском Верненского уезда и учителем пения в церковноприходской школе. Женился на девице Прасковье. Когда они повенчались, он ей сказал:
– Дорогая Прасковья Кузьминична! Хочешь ли ты в рай попасть и с Господом быть?
– Хочу.
– Так вот, я тебе – брат, а ты мне – сестра.
И с этого времени стали они жить по-монашески. В 1909 году Степан Константинович был рукоположен во диакона, а затем во священника. С 1914 года по 1917-й он был священником в полевом военном госпитале на фронте. Во время боевых действий ему пришлось много времени провести в окопах; здесь он тяжело заболел и едва выжил. С этого времени он стал сильно страдать от головной боли, особенно трудно было зимой, когда стояли морозы и инеем покрывалась металлическая богослужебная утварь. «У меня такие боли, – говорил он, – что я вынужден шарфом закрывать голову. Когда закрыта голова, у меня боль немного утихает».
Впоследствии отец Стефан был направлен служить в Николаевский храм в городе Верном и возведен в сан протоиерея. Он служил ежедневно и жил как строгий монах, душа его всегда была погружена в молитву. «Боже упаси, – говорил он, – службу пропустить». Службы его были тихими, неторопливыми, проникновенными и благоговейными.
Видя, что отцу Александру тяжело жить одному, отец Стефан стал уговаривать его перейти к ним.
– Чего ты будешь жить один? Переходи к нам.
– А как матушка Прасковья Кузьминична?
– Да матушка только рада будет.
– Да, я только рада буду, отец Александр, – подтвердила матушка.
Они стали жить в одном доме. Отец Стефан в небольшой комнате, рядом в такой же комнате отец Александр. У отца Стефана стол, табурет и кровать, заправленная солдатским сукном, и у отца Александра в комнате то же. У отца Александра в углу комнаты висели иконы, а на стенах фотографии архиереев, у отца Стефана – только иконы. Прасковья Кузьминична жила в нижней части дома и как могла своими заботами облегчала пастырям тяжелый в советское время повседневный быт.
В 1923 году на архиерейскую кафедру в Семиречье был назначен епископ Николай (Федотов), который в том же году перешел в обновленческий раскол. 3 августа 1923 года в Вознесенском кафедральном соборе города Алма-Аты обновленцами был избран епископом Семиреченским вдовый протоиерей ташкентского собора Алексей Марков. Активная деятельность Алексея Маркова привела к тому, что Семиречье почти целиком стало обновленческим. На сторону обновленцев перешел весь клир кафедрального Вознесенского собора. Влияние обновленцев в городе было столь велико, что в 1927 году протоиерей Александр Скальский стал склоняться к решению перейти к обновленцам и стал вслух говорить, что испытывает сильное томление духа, не зная, куда пристать. Отец Стефан в противоположность ему держался твердо и однажды, по воспоминаниям прихожан, «сказал отцу Александру: “Я в обновленчество не пойду. Я буду служить по-старому в Пантелеимоновском приделе. Но и тебя никуда не пущу. Выбирай себе любой придел и служи в нем как знаешь. Ты настоятель, это твой храм, и ты должен быть здесь”.
Скорбели об отце Александре православные алмаатинцы, молились… и плакали: “Отец Александр, опомнитесь, что вы делаете!”
Так он томился, томился, пока не произошло следующее. Собрались в церкви женщины и выдвинули от себя самую бойкую, по фамилии Лучагина, – высокую, крепкую старуху, которая ходила, опираясь на палку с набалдашником. И вот вечерню надо служить, отец Стефан уже в алтаре, отец Александр зашел в церковь, перекрестился, тут подходит к нему Лучагина и говорит: “Ты что же, хочешь бросить свое стадо и куда-то идти? Ты же наш отец! Мы все плачем о тебе, все плачем! А меня командировали сказать тебе, что ежели ты нас бросишь и пойдешь в обновление, то я возьму эту палку да как начну тебя здесь возить, как свое родное дитя, и не посмотрю, что ты священник!” – замахнулась она палкой и заплакала. Отец Александр от неожиданности остановился... а потом заплакал и ушел в алтарь. И отцу Стефану сказал: “Через эту старушку просветил Господь и душу мою, и разум. Как осенило меня – все скорбят обо мне, а я что делаю? Куда я лезу, как помраченный?” Отец Стефан сказал ему на это: “Хоть ты на деле не принял обновленчество, но в мыслях принял, а раз ты это понял, то от службы я тебя отстраняю, пока не принесешь покаяние”».
В ближайший праздничный день отец Александр перед литургией принес покаяние перед духовенством и паствой и стал служить вместе с отцом Стефаном.
К 1929 году здание Вознесенского кафедрального собора было отдано под исторический музей, а бывшие в соборе обновленцы перешли в Троицкую церковь. В это время почти все церкви в Алма-Ате были захвачены обновленцами и одна григорианцами. Николаевская церковь оставалась единственной православной церковью, и служивший ранее в Троицкой церкви протоиерей Филипп Григорьев, не пожелавший остаться с обновленцами, перешел служить в Николаевский храм.
10 декабря 1932 года ОГПУ арестовало протоиереев Александра, Стефана и Филиппа. В тюрьме они заболели сыпным тифом. Когда положение священников стало безнадежным, их перевезли в специально устроенный тифозный барак, но пробыли они здесь недолго. 17 января 1933 года скончался протоиерей Филипп Григорьев, 18-го – протоиерей Стефан Пономарев, 20-го – протоиерей Александр Скальский. Все три священника были погребены на кладбище, на котором хоронили в то время сосланных в Алма-Ату крестьян.
 
 

Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь».
Тверь. 2005. С. 42-47

 

 

 

Священномученик Платон родился 13 июля 1869 года в мызе Подис Перновского уезда Эстляндской губернии в семье псаломщика Петра Кульбуша и его супруги Натальи и наречен был Павлом. В 1884 году Павел окончил Рижское духовное училище, а в 1890-м – Рижскую Духовную семинарию; как лучший воспитанник, он был послан для продолжения образования в Санкт- Петербургскую Духовную академию, которую окончил в 1894 году со степенью кандидата богословия. Священномученики Платон, Николай и Михаил Учась в академии, Павел Петрович вступил в Общество религиозно- нравственного просвещения и стал вести активную миссионерскую работу среди проживавших в Санкт-Петербурге эстонцев. 5 декабря 1894 года Павел Петрович был рукоположен во священника, а 31 декабря того же года указом Святейшего Синода в Санкт-Петербурге был учрежден эстонский приход, и первым его настоятелем стал отец Павел; впоследствии он был назначен благочинным всех эстонских церквей Санкт-Петербургской епархии. Для богослужений эстонскому приходу было отведено помещение в нижнем этаже храма Воскресения Христова в Малой Коломне1 . Отец Павел писал в то время о своей деятельности: «Если оглянуться на то, что имеют православные эстонцы в Петербурге теперь, то только самая упорная энергия, самая беззаветная надежда на будущее могут побудить не слагать оружия, потому что теперь приход не имеет буквально ничего. Не говорим о храме, о школе – нет ни облачения, ни креста с Евангелием, ни мирницы и дароносицы – самых необходимых вещей для каждого пастыря, не говорим о сосудах, утвари и прочем. На Рождество для славления епитрахилью пришлось позаимствоваться в соборе, крестом у знакомого... для крестин нужно каждый раз выпрашивать все необходимое. И так без конца»2 . Став во главе прихода, отец Павел приступил к организации сбора средств на постройку приходского храма. Первым, кто откликнулся на просьбу молодого пастыря, был протоиерей Иоанн Кронштадтский, который пожертвовал на постройку церкви 300 рублей и написал: «Всем сердцем моим молю Господа, Главу Церкви, да привлечет сердца доброхотов к посильным жертвам на устройство в столице православного эстонского храма» 3 . Одной из существенных проблем для эстонских семей, приезжавших на заработки и зачастую остававшихся навсегда в Санкт-Петербурге, становилось обучение детей. 21 октября 1896 года стараниями отца Павла в столице была открыта первая эстонская церковноприходская школа. В «Санкт-Петербургском духовном вестнике» писали об этом: «...Нужда в открытии ее выяснилась уже давно. Православным эстонцам негде было обучать своих детей, не понимающих иного языка, кроме эстонского. Кроме того, забытость их имела своим следствием то, что самое православие среди них стало падать, и если старшие поколения, некогда обучавшиеся Закону Божию до выселения, помнили нечто из усвоенного ими в детстве, то молодое поколение в силу необходимости возрастало вне руководительного воздействия Святой Церкви... Учеников, желающих поступить в школу, набралось больше, чем можно было бы на первых порах принять. При этом многие из них изъявляют желание жить в школе... На содержание их средств нет. Потом, это все дети бедных родителей, которым и думать страшно содержать дитя вне семьи. Единственный выход – обратиться к помощи добрых людей, не помогут ли они чем-нибудь для содержания школьников: денежная помощь и жертвы хозяйственными припасами являлись бы в данном случае одинаково ценными и желательными...» 4 . Товарищ обер- прокурора Святейшего Синода Владимир Карлович Саблер «в блестящей пространной речи наметил характер и задачи деятельности новой школы. Оставляя эстонцев эстонцами, школа должна приобщить их через изучение русского языка, русской земли и жизни, через укрепление в православной вере, этом оплоте нашего царства, к единому государственному организму. Цель церковной школы не только сообщить полезные знания, но – особенно – воспитать, приготовить из детей деятельных исполнителей заповедей Божиих, дать верных слуг царю, полезных работников обществу. Искреннее желание добра училищу сводится к осуществлению в нем именно указанных начал»5 . 29 ноября 1898 года в Санкт-Петербурге состоялось открытие эстонского Братства во имя священномученика Исидора, пресвитера Юрьевского. Председателем собрания был единогласно избран епископ Вениамин (Казанский). Председатель совета Общества религиозно-нравственного просвещения протоиерей Философ Орнатский обратился со вступительным словом к присутствующим эстонцам, в котором выразил радость по поводу начинаний православных эстонцев в Санкт-Петербурге. Вслед за этим отец Павел Кульбуш прочел доклад об истории народов Прибалтики, о тяжелом их положении во время немецкого господства и об их современном положении. «...В настоящее время, – сказал он, – в религиозном отношении население края представляет собою пеструю картину смешения православных с лютеранами. К сожалению, число лютеран в несколько раз превосходит число православных, и положение последних вообще гораздо хуже положения лютеран. Приходы лютеранские старее, богаче, благоустроеннее; лютеране сами тоже зажиточнее, образованнее. Православные же в общем значительно беднее их, так как и в православие-то переходили преимущественно бедные. Внутренняя самопомощь православных поэтому очень слаба, и они постоянно нуждаются в поддержке извне. Общий недостаток в земле привел к массовым выселениям эстонцев из Прибалтийского края как в соседние губернии – Петербургскую, Псковскую, Витебскую, так и дальние края – на Кавказ, в Ставропольскую губернию, Таврическую и даже в Сибирь. Каково же положение этих инородцев в рассеянии? В общем очень печальное. Живя отдельными группами, связанные узами крови и языка, одинаково не зная русского языка, эстонцы православные и лютеране живут обыкновенно тесным кружком. И так как лютеран в таких колониях всегда подавляющее большинство, то и дух там держится лютеранский. Для довершения этой картины нужно прибавить, что пасторы, обыкновенно знающие много языков, и, между прочим, также инородческие, приобретают в названных колониях огромное влияние не только на лютеран, но и на православных. Колонии выселенцев живут поэтому очень обособленно, так что и сами русские люди отказываются верить, чтобы в них можно было найти православных людей... Не зная обыкновенно ни русского языка, ни столицы, выселяющиеся в Петербург эстонцы идут в кирху как на маяк. Тут и укажут, что делать, тут и место приищут, благо есть в Петербурге на заводах немало эстонцев мастеров и указчиков, ручающихся за земляков и столковывающихся с ними на своем языке, так что с русским людом такие рабочие почти не имеют дела. Этим только можно объяснить себе тот удивительный факт, что живет эстонец в Петербурге с десяток лет, но по-русски не говорит или же коверкает русскую речь до невозможности...»6 В отчете Братства в обоснование его создания и деятельности писалось: «Переселенцы-эстонцы, отрезанные от православных русских незнанием языка, часто уклоняются в лютеранство. Для возврата отпадших, для утверждения эстонцев в православной вере нужны и особые усилия, и особые средства. Древние ревнители православия в противовес католической пропаганде основывали религиозные братства. Думается, что и в настоящем случае Братство лучше всего могло бы собрать в одном святом содружестве слабых и сильных, стойких и немощных, дабы поддержать, укрепить, оживить и воодушевить одних и дать возможность принести плод своей веры другим. Есть и внешние нужды... Первая из них – устройство своего храма. Возможно ли привлекать эстонцев к православию, не имея своих помещений и своей церкви? Вторая – помощь материальная существующей школе. Необходимо устроить при ней общежитие, организовать помощь беднейшим детям прихода. Третья – оказание помощи для бедных эстонцев, нередко попадающих в Петербурге в безвыходное положение. Заболел или умер кормилец семьи – откуда семье взять средства на лечение, на проживание? Приехал эстонец в столицу на заработки. Незнание языка и новые условия жизни нередко надолго выбрасывают его за борт жизни. Где найти поддержку?»7 «Необходимость открытия в Петербурге особого для православных эстонцев религиозно-просветительного и благотворительного братства обусловливалась печальным положением их в столице. Не зная русского языка или понимая его очень мало, прибывающие в столицу православные эстонцы в удовлетворении своих религиозных нужд до последнего времени чувствовали крайнее стеснение. В родном Прибалтийском крае они имеют богослужение и проповедь на понятном родном языке; изучение русского языка, на которое только сравнительно недавно обращено серьезное внимание, не привело еще к значительным успехам, тем более что в домашнем быту эстонцы доселе говорят по-эстонски. Особенно затруднительно для них сознательное участие в нашем богослужении, потому что совершается оно по-славянски, так что нередко даже понимание обыденной разговорной речи оказывается здесь бесполезным. Ввиду этого трудно винить прибывающих в Петербург православных эстов за то, что сплошь и рядом они не присоединялись к близлежащим столичным приходам и церквям, а или оставались вне попечения церкви, или даже уклонялись в сторону лютеранской эстонской кирхи, где понятная проповедь и служба, где приход старый и уже благоустроенный...»8 «Эстонец, даже родившийся православным, резко отличается обыкновенно во внешнем поведении от человека православно-русского. У него нет того, что называется “обликом” православного человека, православие еще не вошло в его плоть и кровь, – он с ним еще не сжился. Зависит это, с одной стороны, от того, что лютеранство за столетия пустило в эстонцах слишком глубокие корни и от духа его освободиться им нелегко; с другой стороны – и первые движения в пользу православия в Прибалтийском крае насчитывают только полвека. Поэтому при неблагоприятных условиях, – при непонятном богослужении, при совместной жизни с лютеранами, относительный процент которых больше, – в православном эстонце легко оживают и снова выступают замершие было начала лютеранства...»9 Выполняя обязанности пастыря эстонских приходов, отец Павел не только проповедовал в храме, но неизменно участвовал в чтениях, которые устраивались Обществом религиозно-нравственного просвещения. Он рассказывал о таинствах Православной Церкви, ее истории, о наиболее известных отцах Церкви, Вселенских Соборах, о неправоте католического учения, обличал католическое учение о главенстве папы, рассказывал об образовании лютеранства, о неправоте протестантских суждений о Церкви, об англиканстве, о Евангелии и Посланиях апостолов, о просветителях славянства, об истории Русской Православной Церкви и русском расколе и появлении в расколе разных толков. За несколько лет в своих беседах он прочел курс лекций по истории Православной Церкви, о ее учении и таинствах. В 1901 году Санкт-Петербургская городская Дума безвозмездно передала эстонскому приходу участок земли в городе под постройку эстонского православного храма и школы. Отец Павел обратился в Святейший Синод с просьбой об организации проведения всероссийских пожертвований на постройку эстонского храма в Петербурге. 24 и 25 декабря 1902 года были объявлены во всех приходах Российской империи днями сбора средств на возведение в Петербурге храма для православных эстонцев и школы при нем. 24 августа 1903 года состоялась закладка храма, а 21 декабря того же года был торжественно освящен временный храм. В освящении участвовал протоиерей Иоанн Кронштадтский, который сказал: «Сегодня Господь сподобил нас вместе с православными эстонскими братьями присутствовать при архиерейском освящении первого временного православного эстонского храма в столице. Освящение как настоящего храма рукотворенного, так и нас всех, храмов нерукотворенных, проистекает от единого всеосвящающего Источника Бога и Сына Его Единородного Господа нашего Иисуса Христа и Духа Святого... Этот храм сооружен и освящен для совершения в нем богослужения и таинств в душевную и телесную пользу эстонского народа, но он не чужд и для русских православных людей, здесь живущих, потому что все службы и таинства будут совершаться в нем по обрядам и книгам Православной Церкви не только по-эстонски, но и по-русски и в нем могут молиться дружно, в одном духе, и эстонцы и русские. Таким образом единая вера православная, единая Церковь, одинаковое богослужение и таинства будут соединять людей двух народностей в одно духовное тело, в один дух, по слову Писания: Едино тело, един дух, якоже и звани бысте во едином уповании звания вашего... едина вера, едино крещение, един Бог и Отец всех (Еф. 4, 4-6). Слава Церкви Божией, собирающей расточенных чад Божиих воедино! О том и молился Господь Отцу Своему Небесному, чтобы все люди были едино: Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17, 21). Господь пришел на землю для того, чтобы составить из всех народов единую Церковь. Таким образом составляют едино Тело церковное и русский народ, и сплины, или греки, сербы, болгары, молдо-влахи, грузины, арабы, православные эстонцы, японцы, китайцы...»10 В 1917 году отец Павел, возведенный к тому времени за ревностную церковную деятельность в сан протоиерея, был избран членом исполнительного комитета по созыву епархиального собрания для избрания архиерея на Петроградскую кафедру; исполнительный комитет был призван выработать порядок избрания архиерея. В результате выборов Петроградскую кафедру возглавил владыка Вениамин (Казанский). Летом 1917 года в городе Юрьеве состоялось собрание духовенства и мирян Рижской епархии, на котором были избраны делегаты на Всероссийский Поместный Собор. Представители эстонских приходов на этом собрании внесли предложение: образовать в Рижской епархии Ревельское викариатство, в состав которого должны войти все эстонские приходы. Собрание выдвинуло протоиерея Павла Кульбуша как наиболее достойного кандидата на эту архиерейскую кафедру. В декабре 1917 года Священный Синод постановил возвести протоиерея Павла в сан епископа Ревельского по предварительном пострижении его в монашество. 24 декабря отец Павел был пострижен в монашество с именем Платон и возведен в сан архимандрита, а 31 декабря митрополит Петроградский Вениамин (Казанский) и епископ Лужский Артемий (Ильинский) хиротонисали его во епископа Ревельского. Хиротония была совершена в Александро-Невском соборе города Ревеля. Сразу же после хиротонии епископ Платон отправился в Москву для представления Патриарху Тихону. Ввиду чрезвычайных обстоятельств, заключавшихся в стремительном продвижении германских войск в глубь Прибалтики, Патриарх поручил епископу Платону ведение всех приходов Рижской епархии, и владыка немедленно отправился к месту своего служения. Многие правительственные и церковные учреждения, в связи с военными действиями и наступлением германцев, еще в самом начале войны были перенесены в Юрьев, и потому владыка обосновался здесь. Деятельность епископа Платона в этот период так описывалась его современниками и жизнеописателями: «Деятельность преосвященного Платона в Прибалтийском крае совпала с занятием всей территории Эстляндии германцами. Везде были введены германские законы и порядок управления. Жизнь Православной Церкви в крае была также поставлена в зависимость от германского управления. Положение ее было исключительное. Она была взята под особый бдительный надзор. И преосвященному Платону, как главе местной Церкви, пришлось быть на страже православно-церковных интересов и также проявить особенную бдительность и осторожность в своих действиях и распоряжениях, в которых он всегда старался стоять на почве закона, руководясь законами церковными, международными конвенциями, гражданскими законами Российской империи. Пользуясь этим, так сказать, юридическим аппаратом, преосвященный Платон иногда достигал благоприятных для Церкви результатов. Но иногда отношения с германскими властями у него обострялись. Так, в одном письме он пишет: “С начальством германским наши разговоры стали серьезными. Стою на правде и интересах Церкви. А там – что Бог даст. Совесть будет спокойна, что сделано все возможное”. Епископ Ревельский Платон Несмотря на противодействие оккупационных властей, епископ Платон в мае 1918 года посетил Ригу, где в течение одиннадцати дней ежедневно совершал богослужения в различных церквях, ободрял угнетенный дух пасомых, устраивал пастырские собрания, при всех храмах учредил приходские советы. Из Риги владыка Платон предполагал совершить объезд ряда латышских приходов, но оккупационные власти не разрешили ему этого, а впоследствии и вообще запретили пользоваться железнодорожным транспортом. Тогда он в сопровождении трех человек частью на лошадях, частью пешком посетил до сорока приходов, где его проникновенные богослужения и проповеди поддерживали верующих»11 . В ноябре 1918 года, в то время когда епископ собирался выехать в Ригу, он заболел гриппом; болезнь осложнилась крупозным воспалением легких, и он вынужден был остаться в Юрьеве, к которому стремительно приближались войска Красной армии. 21 декабря 1918 года эстонские части Красной армии вошли в Юрьев. 2 января 1919 года большевики арестовали епископа Платона. Тогда же были арестованы протоиереи Николай Бежаницкий и Михаил Блейве и еще пятнадцать человек, известные в городе как видные религиозные и общественные деятели. Все они были заключены в помещение цокольного этажа Дворянского кредитного банка, который большевики использовали в качестве тюрьмы. Современники так описали последние дни и мученическую кончину епископа и священников. «Во время заключения владыка Платон утешал и ободрял всех других заключенных, читал по возможности вслух Евангелие, особенно часто – 24-ю главу от Матфея... В ночь на 14 января епископа Платона вызвали на допрос. Комиссар настаивал, чтобы владыка прекратил проповедовать Евангелие, на что епископ ответил: “Как только меня выпустят на свободу, я буду вновь повсеместно славить Господа”»12 . В это время состоялась высадка войск Антанты на Балтийское побережье и началась организация эстонских войск, противостоящих большевикам. 13 января эти войска приблизились к Юрьеву. «Наступил вечер, канун нового года по старому стилю. Епископ Платон, находясь в заключении, собрал своих близких на молитву, прочел тропари: “Благодарни суще...” и новогодний “Всея твари Содетелю...”, приветствовал всех с наступившим новолетием, сказав, что нужно благодарить Господа, подобно Златоустому, за все – и за то, что мы живы! Последнюю ночь своего земного странствования епископ Платон провел в молитвенном настроении и, лежа на нарах, часто осенял себя крестным знамением и глубоко вздыхал. В эту ночь заключенным пришлось очень мало спать, так как около полуночи стали отчетливо слышаться звуки приближающейся канонады... С девяти часов утра к узникам стали приходить родные и благожелательно относящиеся лица со своими приношениями, жаждущие хоть издали увидеть дорогих для них людей, ободрить их. Преосвященный заповедал, кто первый освободится, передать его и всех заключенных общую благодарность всем так усердно посещавшим узников за внимание, за сильное желание облегчить страдания. Спустя немного времени явился красноармеец и грубо приказал епископу одеться, забрать свои вещи и следовать за ним... Красноармеец до того торопил епископа, что даже близкие к нему духовные лица не могли принять его последнее святительское благословение, и только на ходу он сказал всем заключенным: “До свидания, братие!”»13 . «Через несколько минут мы услышали звуки выстрелов, которые, казалось, исходили откуда-то из-под нашей камеры. Снова через несколько минут тот же комиссар вернулся и выкликнул имена двух православных священников, которые ушли с ним, и опять мы услышали те же звуки…»14 Это были протоиереи Николай Бежаницкий и Михаил Блейве. В этот же день эстонские войска вошли в город, а большевики бежали. Осмотр подвала, где производились казни и где лежали казненные, позволил в точности восстановить всю картину мучений епископа и священников. На правом виске епископа осталась глубокая ссадина от нанесенного кулаком удара, на теле было семь штыковых ран и четыре пулевых. Одна из них осталась от разрывной пули, направленной в правый глаз. Протоиерей Николай был убит пулей, а все лицо его было изуродовано; протоиерей Михаил был убит разрывной пулей в затылок, отчего лица его нельзя было узнать. Отпевание священномучеников состоялось в юрьевском Успенском соборе. Тела протоиереев Николая Бежаницкого и Михаила Блейве были погребены в Успенском соборе города Юрьева, а тело первого эстонского епископа – в Спасо- Преображенском соборе в городе Ревеле.

«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Январь». Тверь. 2005. С. 4-16 Библиография Санкт-Петербургский духовный вестник. 1895. № 3. С. 15; № 5. С. 108; № 18. С. 402-403; № 19. С. 418-423; № 37. С. 867; № 38. С. 886-887; № 50. С. 116. 1896. № 3. С. 46-47; № 10. С. 186-187; № 12-13. С. 53, 237; № 38. С. 745-746; № 43. С. 850-851. 1897. № 7. С. 135-136; № 44. С. 879. 1899. № 3. С. 31; № 6. С. 67; № 18. С. 205-206; № 46. С. 542; № 47. С. 554. 1900. № 2. С. 22-23; № 9. С. 116; № 10. С. 132; № 13. С. 170-171; № 16. С. 199-200; № 17. С. 211-212; № 38. С. 461; № 43. С. 543; № 50. С. 625; № 51-52. С. 639

Примечания 1 Санкт-Петербургский духовный вестник. 1895. № 3. С. 15. 2 Там же. № 5. С. 108. 3 Иеромонах Нестор (Кумыш). Новомученики Санкт-Петербургской епархии. СПб., 2003. С. 92. 4 Санкт-Петербургский духовный вестник. 1896. № 43. С. 850-851. 5 Там же. С. 851. 6 Священник Владислав Кумыш. Жизнеописание священномученика Платона, епископа Ревельского (1869-1919). СПб, 1999. С. 49-50. 7 Иеромонах Нестор (Кумыш). Новомученики Санкт-Петербургской епархии. СПб., 2003. С. 95. 8 Санкт-Петербургский духовный вестник. 1900. № 9. С. 116. 9 Там же. № 10. С. 132. Более подробные сведения о деятельности Санкт-Петербургского православного эстонского братства во имя священномученика Исидора Юрьевского и священника Павла Кульбуша см. Санкт-Петербургский духовный вестник. 1895. № 18. С. 402-403; № 19. С. 418-423; № 37. С. 867; № 38. С. 886-887; № 50. С. 116. 1896. № 3. С. 46-47; № 10. С. 186-187; № 12-13. С. 53, 237; № 38. С. 745- 746. 1897. № 7. С. 135-136; № 44. С. 879. 1899. № 3. С. 31; № 6. С. 67; № 18. С. 205-206; № 46. С. 542; № 47. С. 554. 1900. № 2. С. 22-23; № 13. С. 170-171; № 16. С. 199-200; № 17. С. 211-212; № 38. С. 461; № 43. С. 543; № 50. С. 625; № 51-52. С. 639. 10 Священник Владислав Кумыш. Жизнеописание священномученика Платона, епископа Ревельского (1869-1919). СПб., 1999. С. 59-60. 11 Их страданиями очистится Русь. М., 1996. А. Парменов. С. 87-88. 12 Там же. С. 90. 13 Памяти новых мучеников за веру, пострадавших в Юрьеве 14 января 1919 г. Юрьев, б.г. С. 5-6. 14 Их страданиями очистится Русь. М., 1996. А. Парменов. С. 90. ф

Понедельник, 02 Январь 2017 17:46

13 января. Мученик Петр Троицкий

Автор
Мученик Петр родился 29 января 1889 года в селе Макшеево Коломенского уезда Московской губернии в семье диакона Василия Троицкого. Петр окончил духовное училище и поступил в Духовную семинарию, в которой ему пришлось проучиться всего один год, так как из-за смерти отца, скончавшегося в 1903 году, когда Петру едва исполнилось четырнадцать лет, ему пришлось вернуться в село, чтобы помогать матери по хозяйству. С 1915 года он стал служить псаломщиком в храме в родном селе.
3 ноября 1937 года власти арестовали Петра Васильевича по обвинению в антисоветской агитации среди жителей села. Он отверг все возводимые на него обвинения, и тогда следователь предъявил ему показания лжесвидетелей, но и их он категорически отверг. Тогда следователь стал расспрашивать его о том, кто был его отец, имели ли они церковную землю, с какого времени Петр Васильевич стал работать в колхозе, сколько он заработал в 1937 году трудодней и лишался ли он как церковнослужитель избирательных прав. В конце всех допросов следователь вернулся к первоначальному вопросу, требуя, чтобы Петр Васильевич согласился с обвинением в антисоветской агитации, но он эти обвинения отверг.
17 ноября 1937 года тройка НКВД приговорила псаломщика Петра Троицкого к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Условия заключения и непосильные каторжные работы стали для него смертным приговором. Петр Троицкий умер 13 января 1938 года и был погребен в безвестной могиле неподалеку от города Медвежьегорска в Карелии.
 
 
Игумен Дамаскин (Орловский)
«Мученики, исповедники и подвижники благочестия
Русской Православной Церкви ХХ столетия.
Жизнеописания и материалы к ним. Книга 7»
Тверь. 2002. С. 266-267
 
Священномученик Аркадий родился в 25 апреля 1889 года в селе Скаковка Житомирского уезда Волынской губернии в семье священника Иосифа Остальского. Родители будущего святителя, священник Иосиф и его супруга София, жили поначалу в одном из сел в окрестностях Житомира, но впоследствии переехали в Житомир, куда перевели служить о. Иосифа. У них было два сына и дочь, которая умерла в возрасте трех лет. Семья была небогата – в Житомире они жили в небольшом доме из трех маленьких комнат, крытом соломой.
Аркадий окончил Волынскую Духовную семинарию, а затем в 1910 году Киевскую Духовную академию. Надо было выбирать дальнейший жизненный путь. Он еще юношей мечтал о монашестве, мечтал отдать свою жизнь служению Богу, не разделяя это служение ни с чем земным, но родители желали видеть его женатым, семейным священником, и Аркадий выказал послушание воле родителей и женился. Но этот брак оказался неудачным.
Сразу же после окончания академии Аркадий Остальский был назначен помощником епархиального миссионера и на этом поприще проявил себя энергичным и ревностным деятелем. Впечатления о некоторых своих поездках и суждения относительно сектантов на Волыни он опубликовал в отчетах, напечатанных в епархиальных ведомостях[1].
В 1911 году Аркадий Остальский был рукоположен в сан священника к Староконстантиновскому собору при оставлении в должности епархиального миссионера – церковном послушании, которое он нес с великой ревностью до самого начала Отечественной войны 1914 года, когда вместе с народом и паствой он разделил все тяготы походной жизни и войны, став военным священником в 408-м Кузнецком пехотном полку[2].
В 1917 году о. Аркадий вернулся в Житомир и служил сначала в храме преподобного Серафима Саровского, а затем в Николаевской церкви. К этому времени относится его энергичная церковная деятельность в Житомире. Он стал неутомимым проповедником православия: за различными богослужениями ему в то время приходилось говорить по нескольку проповедей в день. За свои вдохновенные проповеди он получил от современников прозвание Златоустого.
На Волыни после революции началась гражданская война. Город Житомир занимали враждующие войска, и большинство населения бедствовало.
По благословению святого епископа Фаддея, бывшего в то время епархиальным архиереем, о. Аркадий организовал при своем приходском храме Свято-Николаевское братство, которое оказывало помощь всем нуждающимся и больным, хоронило умерших, не имевших близких и родственников. Отец Аркадий сам руководил деятельностью братства и поименно помнил всех больных, которых оно опекало, и, бывало, не раз спрашивал, кто дежурит сегодня у такой-то больной, кто понесет такой-то обед.
Воспитывая членов братства в духе ревностного христианского служения, о. Аркадий вместе с ними предпринимал долгие пешие паломничества к православным святыням, в частности в Киев. Дорогой они пели акафисты и церковные песнопения. Это были крестные ходы, которые проходили более двухсот километров, когда паломники останавливались помолиться у святынь, встречавшихся им на пути. Это были паломничества в кругу и среди верующего народа, которые укрепляли волю и веру, в чем многие тогда, оказавшись среди испытаний и государственной разрухи, особенно нуждались. В конце концов Свято-Николаевское братство получило такую известность, что в Житомир стали приезжать люди из других городов. Из Киева приехали графиня Наталья Ивановна Оржевская и ее племянница княжна Наталья Сергеевна Шаховская, принявшие деятельное участие в делах братства.
Отец Аркадий не только других побуждал к нищелюбию и жертвенности, но и сам показывал пример этой жертвенности и крайнего нестяжания. Близкие, зная, что он нуждается и не имеет средств, сшили ему шубу. Эту шубу он надел всего раза два, затем она внезапно исчезла. Оказалось, что он отдал ее бедной вдове, у которой было двое больных туберкулезом детей. Когда мать священника, Софья Павловна, спросила его, где шуба, он ответил, что она висит в алтаре. Но затем и в церкви поинтересовались, куда делась шуба, и о. Аркадий вынужден был со смущением ответить: "Она висит там, где нужно". Однажды он вышел из Житомира в сапогах, а в Киев пришел уже в лаптях. Оказалось, что ему на пути встретился какой-то бедняк, и они поменялись обувью. В другой раз о. Аркадий отдал какому-то неимущему брюки и остался в нижнем белье, а чтобы этого не было видно, зашил впереди подрясник, чтобы полы не распахивались.
Зная его милосердие и мягкосердечность, к нему с просьбами подходили и недостойные люди, пытавшиеся обмануть пастыря. Как-то сшили о. Аркадию красивый подрясник, который у него выпросил горький пьяница, прикинувшись бедняком. Через некоторое время духовные дети священника увидели этого пьяницу продающим подрясник о. Аркадия, им пришлось выкупить его и отдать владельцу.
У о. Аркадия не было почти никаких личных вещей и ничего ценного. В его комнате была только самая необходимая мебель. И однажды, вспомнив о ком-то из нуждающихся в материальной помощи, он зашел в комнату матери, Софьи Павловны, и, взглянув на висящий на стене ковер, осторожно спросил:
– Этот ковер наш?
– Наш, но не твой, – ответила Софья Павловна, поняв, что он хочет его кому-то отдать.
Отец Аркадий часто служил и всегда исповедовал. На исповеди он никого не торопил, предлагая без стеснения назвать то, что мучает душу человека, грехи, которые, как тяжелое бремя, отягощают совесть. Иногда исповедь затягивалась до двух часов ночи.
Активная деятельность священника обратила на себя внимание безбожных властей, и если он не был арестован сразу, то лишь потому, что на Волыни шла гражданская война, и область наряду с большевиками занимали то немцы, то петлюровцы. На Украине в то время была создана раскольничья автокефальная украинская церковь, которую поддерживали националисты-петлюровцы; к ней о. Аркадий относился отрицательно как к организации неканонической и, несмотря на давление петлюровских властей, принуждавших к переходу в раскольничью организацию, стоял непоколебимо в своей верности канонической церкви.
В 1920 году в Житомире утвердились большевики. Весной 1922 года началось изъятие церковных ценностей из храмов советской России. В Житомире было получено послание Святейшего Патриарха Тихона относительно изъятия ценностей, в котором предлагалось отдавать только те церковные вещи, которые не имели непосредственного употребления в богослужении. По распоряжению Волынского архиерея о. Аркадий огласил послание в церкви. Это явилось достаточным поводом для ареста. Священник Аркадий и его отец, священник Иосиф Остальский, были арестованы и заключены в тюрьму, где о. Иосиф вскоре и умер.
Отец Аркадий был арестован в то время, когда он выходил из храма после окончания божественной литургии. Его и сотрудников ГПУ окружила толпа верующих, которые сделали попытку отстоять пастыря. После этого часть людей была арестована и заключена вместе с ним в Житомирскую тюрьму. Весть об аресте любимого пастыря облетела город, и в тюрьму стали приносить передачи в таком количестве, что их хватало и заключенным, и надзирателям.
Через два дня всем арестованным за защиту священника было предложено освобождение под условием, что они подпишут бумагу, в которой о. Аркадий обвинялся в сопротивлении органам советской власти и возбуждении против нее народа. Арестованные отказались, написав, что пошли за о. Аркадием по собственной воле, но всё же были освобождены.
Вскоре состоялся открытый судебный процесс над священником. Отец Аркадий обвинялся в чтении послания Патриарха Тихона, что суд истолковал как деяние контрреволюционное. На суд было вызвано множество свидетелей. Все они говорили об о. Аркадии как об удивительном пастыре, прекрасном человеке, бессребренике, священнике, который всю свою жизнь посвятил служению Богу и людям. Приводилось множество примеров, характеризующих его доброту и исключительную самоотверженность. Однако прокурор, подводя итог свидетельским показаниям, сказал, что данные характеристики, служат не к оправданию священника Аркадия Остальского, а только утяжеляют характер его преступления, показывая в нем человека идейного, убежденного, между тем как проповедуемые священником религиозные идеи противоречат установкам и идеям советской власти; такие люди, как священник Аркадий Остальский, не только не нужны советскому государству, но и крайне вредны для него.
Суд приговорил о. Аркадия к расстрелу. Рассказывают, что во время чтения обвинительного заключения и приговора о. Аркадий заснул, и конвоиры вынуждены были его разбудить, чтобы сообщить, что он приговорен к смерти.
– Ну что ж, – сказал священник, – благодарю Бога за все. Для меня смерть – приобретение.
После суда паства стала хлопотать о смягчении приговора, и он был заменен пятью годами заключения, которое о. Аркадий отбывал в Житомирской тюрьме. В 1924 году власти приняли решение освободить всех тех, кто был приговорен революционными трибуналами по делам об изъятии церковных ценностей, и таким образом о. Аркадий после двух лет заключения был освобожден.
В то время, пока он был в заключении, его супруга вышла замуж за офицера Красной армии, потребовав после освобождения о. Аркадия из тюрьмы, чтобы он дал ей развод для устроения своей семейной жизни. Детей у них не было, о. Аркадий отдавал все время молитве и церкви и теперь был рад, что Господь разрешил его от этих уз.
Освободившись из тюрьмы, он поехал помолиться в Дивеевский монастырь и в Саров. В Дивееве его встретила блаженная Мария Ивановна, которая внимательно поглядела на приехавшего помолиться священника и сказала ему: "Будешь епископом, но из тюрьмы не выйдешь". В Саровской Успенской пустыни он был пострижен в мантию с оставлением того же имени.
Вернувшись из Сарова в Житомир, иеромонах Аркадий все время стал отдавать братству и усилил молитвенные и аскетические труды; перед ним, как никогда ясно, предначертались смысл и цель христианской жизни – в стяжании Духа Святого и в святости. Он видел, что внешний мир – и государственный, и административно-церковный, беспощадно разрушался врагами Христа и все попытки восстановить его могли оказаться тщетными, и потому для верующих самым надежным оставался узкий путь ко спасению – в исполнении с наивозможной тщательностью заповедей Христовых. Если и раньше он видел это основанием своей пастырской деятельности, то теперь, отрешившись от мира, став монахом, он усилил на этом поприще свои труды. На одной из открыток, подаренной духовной дочери, он написал пожелание, которое в такой же степени относил и к себе: "Не тот блажен, кто хорошо начинает, но кто хорошо кончает подвиг свой. Посему подвиг покаяния и борьбы со страстями должен быть пожизненным".
В это время ему по церковным делам часто приходилось бывать в Киеве и в Москве. В Киеве он служил в Никольском монастыре, в Москве останавливался на Валаамском подворье, а служил в Пименовском храме на Новослободской улице. За каждым богослужением о. Аркадий обязательно проповедовал. Его проповеди и исповедь собирали много молящихся, желавших послушать вдохновенное слово пастыря, исповедоваться и причаститься Святых Христовых Таин.
В начале 1926 года иеромонах Аркадий был возведен в сан архимандрита, а 15 сентября того же года в Москве был хиротонисан во епископа Лубенского, викария Полтавской епархии. Хиротонию возглавлял митрополит Сергий (Страгородский)[3].
Почти сразу после хиротонии, в октябре 1926 года, владыка Аркадий был арестован и выслан в Харьков, куда ГПУ выслало многих выдающихся архиереев и священников украинских епархий. Въезд в епархию, в город Лубны, ему был запрещен, однако епископ все же решил выехать, чтобы отслужить хотя бы пасхальное богослужение.
Духовенство собора было заблаговременно оповещено о приезде назначенного в их город епископа. Приготовившись к пасхальному богослужению, ждали архиерея, но было уже около одиннадцати часов вечера, а о прибытии архипастыря не было никаких известий.
Епископ Аркадий выехал в Лубны тайно и перед самым началом пасхальной полунощницы, около половины двенадцатого, вошел в алтарь. Он был в пальто, в темных очках и в этом виде мало походил на епископа. Диакон собора стал прогонять незнакомца, говоря, что они ждут приезда назначенного к ним архиерея, и ему совсем не место сейчас в алтаре. Незнакомец попросил вызвать настоятеля, диакон уступил, и когда пришел настоятель, епископ Аркадий открылся ему и сказал, что он и есть назначенный к ним архиерей.
После объяснений владыка облачился, и началось пасхальное богослужение. Но еще не закончилась служба, как в храме стали появляться представители властей, дальнейшее пребывание владыки Аркадия в соборе грозило арестом, и он был вынужден скрыться. Это было единственное богослужение в назначенной ему епархии.
Епископ уехал в Новоафонский монастырь на Кавказе, жил в горах, встречался с подвижниками, которые населяли в то время пропасти и ущелья Кавказских хребтов. Но и здесь положение было неспокойным, власти предпринимали меры к аресту монахов, с помощью охотников выслеживали их, арестовывали и расстреливали. Осознавая, что в любой момент он может быть также убит, епископ носил под подкладкой сапога свою фотографию, чтобы в случае смерти люди могли узнать о его участи.
Но несмотря на то, что ему пришлось вести такой образ жизни и быть в силу внешних обстоятельств оторванным от своей епархии, епископ Аркадий поддерживал тесную и частую переписку с духовенством Полтавской епархии. В конце 1927 года, после опубликования декларации митрополита Сергия, один из священников Полтавской епархии обратился к епископу с письмом, в котором заявлял, что отказывается от подчинения епископу Аркадию и митрополиту Сергию из-за декларации, так как она и ее применение на практике, по его мнению, по существу есть измена православию. Владыка Аркадий в ответ послал священнику письмо, где, в частности, поздравил его с днем Ангела, а затем пытался убедить в ошибочности его крайних взглядов. Священник несколько переделал письмо, опустил начало с личным обращением, поменял конец письма и в таком виде выпустил как послание епископа Аркадия к православным вообще и, в частности, к верующим Полтавы. Послание получило распространение на Украине, где епископа Аркадия хорошо знали в бытность его миссионером, священником и организатором братства, а затем и в России.
 В конце двадцатых годов поднялось новое гонение на Русскую Православную Церковь, начались аресты духовенства и верующих. Скитания и жизнь в тяжелых условиях – то в городах, то в горах, подорвали здоровье епископа, и он заболел плевритом. Болезнь застала его во время приезда в Киев.
В конце зимы 1928 года жившая в Киеве духовная дочь владыки Аркадия отправилась в Лавру, чтобы купить несколько икон. Иеромонах Иеремия, продававший иконы, спросил ее, знает ли она, где находится епископ Аркадий. Вслед за этим она услышала, что кто-то окликает ее по имени. Оглянувшись, она увидела владыку Аркадия. Он был тяжело болен и с трудом передвигался. Девушка предложила владыке остановиться в ее квартире, где она жила вместе с матерью, а чтобы не стеснять епископа, она на это время перешла жить к подруге, навещая владыку для оказания ему врачебной помощи.
В этом доме епископ Аркадий прожил три недели и с помощью Божией, благодаря заботе благочестивых женщин оправился от своих недугов. Но оставаться далее в Киеве или ехать на Кавказ он уже не решался, предполагая, что его разыскивает ОГПУ и в любой момент он может быть арестован. Он не мог получить места для служения в какой-либо епархии без объяснения с властями и потому решил ехать в Москву и встретиться лично с начальником 6-го отдела ОГПУ Тучковым, к каким бы это ни привело последствиям.
9 мая 1928 года епископ Аркадий пришел в приемную ОГПУ для объяснений[4]. Владыка не был арестован сразу, но не был и отпущен; его продержали до 15 мая; дело владыки рассматривал заместитель председателя ОГПУ Ягода, который и выписал ордер на арест. Преосвященному Аркадию как преступление вменялось его письмо к лубенской пастве.
Сразу же после того, как владыке объявили, что он арестован, начались официальные допросы. Ему было зачитано его письмо, и следователь спросил:
– Каким епископом вы считаетесь?
– Лубенским.

– Зачитанное вам послание составлено вами?

– Это, во-первых, первоначально было частное, а не общественного характера письмо, принадлежащее действительно мне. Писано было в ответ на письмо священника, поддерживавшего меня материально. Письмо мое ему начиналось словами: "Дорогой отец Александр". За каковым обращением следовало поздравление с Ангелом. Кончалось письмо передачей поклона жене и детям. Никакого поручения превратить мое частное письмо в "обращение" общественного характера я никому не давал. Сделано это без моего ведома.

– Как фамилия этого священника Александра?
– Назвать ее не могу.
– Почему?
– Не желаю, чтобы он отвечал. Пусть вся ответственность лежит на мне.
– Значит, отказываясь назвать фамилию распространителя (притом самовольно распространявшего документ), вы хотите укрыть антисоветского деятеля?
– Не хочу выдать и не хочу укрыть; предоставляю этот вопрос времени[5].
После допроса епископ был заключен в Бутырскую тюрьму.
14 июля следствие было закончено и составлено обвинительное заключение, которое гласило: "В начале 1928 года первоначально по Украине, а затем по всему СССР стал распространяться резкий антисоветский документ, подписанный епископом Аркадием. Документ распространялся только среди антисоветских активных церковников под большой тайной.
Документ указывал на то, что Церковь подвергается гонениям за веру со стороны советской власти... Послание предлагает взять пример с мучеников, которые "умирали за свободу Церкви, за ее священные предания и даже за книги и сосуды". Призывает Церковь отказаться от выказывания всяких внешних знаков подчинения советской власти, а народу предлагает поддерживать стойкость и мужество попов заботой об их семьях и, в случае надобности, подталкивать попов на активность.
На основании изложенного был произведен арест епископа Аркадия Остальского.
Последний на допросе признал, что этот документ составлен действительно им. Назвать сообщников Аркадий отказался, "не желая подвергать их преследованиям".
На основании изложенного полагаю антисоветскую деятельность Остальского считать доказанной"[6].
23 июля Коллегия ОГПУ постановила заключить епископа Аркадия в концлагерь сроком на пять лет[7]. 27 июля он был отправлен с партией заключенных в Соловецкий концлагерь. Везли в товарных вагонах. Погода стояла жаркая, вагоны набили таким количеством людей, что сидеть было негде и ехали стоя. Не хватало воздуха; некоторые не выдерживали и умирали в пути. На остановках конвой открывал двери и вытаскивал из вагонов трупы. 
12 августа преосвященный Аркадий прибыл в Соловецкий концлагерь и был определен в 11-ю роту на самую тяжелую работу. 10 сентября епископа перевели в 12-ю роту и назначили сторожем, 16 сентября перевели в 6-ю роту. Сторожем епископ прослужил до 9 мая 1929 года, когда его снова отправили на общие работы – рытье дренажных колодцев. В июне 1929 года епископа Аркадия отправили на общие работы на Троицкую командировку на остров Анзер.
В лагере епископа помещали то в барак, где большей частью были уголовники, то туда, где было заключено лишь духовенство, но и на преступников, и на служителей Христовых владыка оказывал благотворное влияние. Лагерному начальству это не нравилось, и потому оно часто переводило епископа с места на место. Находясь в лагере, владыка не только раздавал все, что получал сам от своих духовных детей, но старался, чтобы и духовенство помогало друг другу, дабы никто не оказался в крайних обстоятельствах, лишенным поддержки.
В 1929 году митрополит Киевский Михаил (Ермаков) наградил одного из подчиненных ему священников, о. Михаила Савченко, палицей, но о. Михаил был к тому времени арестован, и награда ему не была вручена.
Когда известие о награде достигло лагеря, епископ Аркадий решил вручить ее заключенному священнику. По вручении награды был отслужен молебен, после которого владыка сказал, что духовенству в заключении следует поддерживать друг друга, призывая к помощи неимущим имеющих хоть какое-то обеспечение мирян. Слово владыки о конце мира, о переживаемых испытаниях, благотворительности и помощи друг другу было таково, что многие, слушая его, плакали.
Большое число осведомителей и постоянное наблюдение за заключенными еще более утяжеляли условия пребывания в лагере. Здесь на каждого узника был заведен секретный формуляр, в котором отмечалось его поведение, то, как он работает, что говорит и каких взглядов придерживается. На Анзере тюремщики писали о владыке Аркадии: "Взысканиям не подвергался, поведение и отношение к труду удовлетворительное, религиозного убеждения"[8]. В феврале 1930 года о пребывании епископа на Троицкой командировке они писали: "Епископ. Лагерным распорядкам не подчиняется по религиозным убеждениям; работу выполняет, поскольку находится в условиях лагеря"[9]. В июле надзиратель Троицкой командировки так характеризовал епископа: "Лагерному распорядку не подчиняется... группировал вокруг себя служителей культа, ведя среди них агитацию против обновленческого направления... Требует строгой изоляции и неуклонного наблюдения"[10].
Подневольная жизнь в лагере такова, что ни на одном месте узника не оставляют надолго, и в октябре 1930 года епископа Аркадия перевели во 2‑ю роту поселка Савватиево, где он получил место сторожа. Здесь старший надзиратель писал о нем: "Поведение хорошее, работу выполняет, так как находится в лагере... среди служителей культа имеет большое влияние; религиозного убеждения"[11]. В марте 1931 года епископа снова перевели на общие работы на участок Овсянка, а затем на том же участке он работал сторожем.
В то время на острове еще жили вольные монахи Соловецкого монастыря, которым было разрешено совершать церковную службу сначала в храме преподобного Онуфрия Великого, а после его закрытия – в часовне, расположенной неподалеку от пристани. Поначалу лагерная администрация не смотрела строго на присутствие узников – архиереев и священников, на этих богослужениях, но затем, когда монахи были переведены в часовню, она старалась уже не допускать заключенных на эти службы. Благочестие и высокий авторитет среди заключенных и вольных монахов епископа-подвижника все более раздражали лагерное начальство, с наибольшей ненавистью и непримиримостью относившееся к православным, и оно стало искать повод, чтобы арестовать владыку. Среди заключенных были и такие, кто готов был засвидетельствовать любую ложь, только бы облегчить свою участь в неволе.
24 января 1931 года заключенный поселка Савватиево, который на воле был начальником отделения милиции, послал в секретную часть лагеря донесение[12] на епископа Аркадия и других священников, прося администрацию вызвать его на допрос, чтобы еще и устно рассказать о духовенстве. Начальство, решив арестовать владыку Аркадия, 9 марта вызвало доносчика, но он мало чем смог дополнить свое лжесвидетельство.
Зная отрицательное отношение епископа Аркадия к раскольничьей автокефальной украинской церкви, уполномоченный секретного отдела вызвал к себе священника этой церкви Степана Андреевича Орлика[13], который показал: "21 ноября 1930 года (вернее, накануне этого дня по старому стилю) я узнал от священника Константина Травина, что в часовне около пристани, где проживают вольные монахи, состоится богослужение в последний раз, так как монахов отправляют на материк. Утром 21 в пять-шесть часов я зашел в часовенку. Там на втором этаже шло богослужение, которое совершал епископ Аркадий Остальский совместно со священником Савченко и вольным монахом. Остальные присутствующие, в том числе и я, пели. Личность Аркадия Остальского меня интересовала, так как я знал, что он на Соловках, а до этого мы не раз в Житомире и на Волыни вообще публично обличали друг друга в так называемой ереси. Богослужение ничем от обычного не отличалось, за исключением "слова утешения", произнесенного Остальским в конце литургии. Обратившись к присутствующим (было человек пятнадцать-двадцать), Остальский указал на гонения христиан в первые века, когда верующие прятались в катакомбы, сравнил первые века с теперешним временем и указал, что хотя молиться собираемся на чердаках, но унынию предаваться не следует, а каяться, молиться и просить у Всевышнего прощения личных наших грехов, и Богоматерь умолит Сына Своего ниспослать на наш народ страждущий и на страждущих насельников исторической святыни Соловецкой благодатную милость Свою, избавляющую от тяготы жизни настоящей, и будет вера наша крепка, то грядут и лучшие дни, и будем радоваться во Имя Господне"[14].
Прошел праздник Введения во храм Пресвятой Девы Богородицы, минули Рождество и Крещение Господни, приближалось Благовещение, в это время лагерные власти решили закрыть доступ в храм священникам-узникам и арестовать епископа Аркадия.
После всенощной под Благовещение помощник старшего надзирателя подал коменданту Кремлевского поселка рапорт, в котором писал: "Доношу, что, на основании вашего распоряжения, я, прибыв в помещение часовни, занимаемой вольными монахами, обнаружил следующее:
В верхнем помещении часовни происходило богослужение, на котором присутствовало пятнадцать человек, из коих восемь человек заключенных.
Богослужение совершал вольный монах Мошников Ювеналий в полном облачении священнослужителя. Помогал же ему заключенный Травин Константин Павлович, одетый в монашескую мантию, так же был одет и заключенный Остальский Аркадий Осипович. Остальные заключенные стояли в своих одеждах.
Все присутствующие на богослужении мною переписаны, список коих при сем прилагаю.
Заключенный Остальский мною задержан и направлен в отдельное помещение.
Богослужение мною не прерывалось и по моем уходе продолжалось"[15].
Здесь же был приложен список семи монахов и восьми заключенных. На следующий день уполномоченный секретной части начал допрашивать присутствовавших на службе заключенных и вольных монахов.
Был вызван для допроса священник Михаил Савченко, который, стараясь взвешивать каждое слово, ответил: "В Введение Остальский говорил слово, что нужно благодарить Бога, что Он у нас не отнял еще возможность совершать моление здесь, как ранее в катакомбах, причем указывал, что храмы отобраны только за наши грехи, и нам поэтому приходится собираться на чердаке, и призывал к молитве и покаянию.
При мне Остальский служил только один раз, говорил о посте и покаянии; об объединении духовенства ничего не говорил, а также не говорил и о взаимной поддержке или организации кассы взаимопомощи. Никому о желании взять на себя сбор пожертвований я не говорил. Вообще, я кое-кому пособлял, так как за время нахождения в Соловках получил до пятисот рублей переводов, а на себя поизрасходовал не более восьмидесяти рублей. Облачение, имеющее форму ромба, называется палицей и принадлежит к священническому облачению, точнее награде, которая дается по истечении трех лет с получения предшествующей награды. Такую палицу я получил в 1929 году к Пасхе по утверждению Киевского митрополита Михаила, но так как в это время я был в заключении, то палицы не получил, почему епископ Остальский однажды перед службой и возложил на меня палицу, взяв ее здесь у монахов; то есть он меня не наградил, а только возложил уже данную награду, так как палицу возложить может только епископ; это он сделал по моей просьбе; палица, как церковное облачение, осталась у монахов"[16].
Вызванные для допроса соловецкие монахи отвечали еще сдержаннее, почти односложно, отрицая все, что возможно: "На Благовещение к нам на службу действительно приходили заключенные, они зашли еще до меня, когда я был на работе; кто служил, я уже не помню; Остальский проповеди не читал, а просто сказал слово – о положении христианства, но говорил очень мало. Когда Остальский надел на Савченко палицу, я не помню, может, меня в то время не было"[17].
"На службу к нам заключенное духовенство ходило, но редко; на Благовещение тоже были. Аркадий Остальский был на службе, но он заходил наверх, и поэтому, сколько раз он бывал, я точно не знаю; говорил ли что тогда Остальский, я не знаю; однажды Остальский действительно надел на Савченко палицу, но в какое время это было, я не помню, как это произошло, я точно не помню; но в это время со стороны Остальского никакого призыва к поддержке неимущих не было, и Савченко никакого согласия на сбор денег не изъявлял, и об этом не говорилось"[18].
14 апреля уполномоченный секретного отдела допросил епископа Аркадия. Владыка сказал: "На службу к вольным монахам на Благовещение я попал ненамеренно, а приходил к ушному врачу, но потом задержался и к монахам зашел, чтобы достать у них что-либо съестное, так как я мясной пищи не ем, почему иногда необходимые продукты достаю через них; потом я заходил туда иногда, чтобы исповедаться; всего я с ноября месяца был у них не больше пяти раз.
На Введение, в ноябре 1930 года, я у них служил, слово я произносил и припоминаю, что я говорил о значении храма для верующего и о том, что он приобретает в храме. Савченко Михаила я знаю, познакомился с ним в августе 1930 года – он мне несколько раз помогал материально, то есть, имея знакомых, которые имели карточки, приобретал продукты мне на даваемые ему деньги.
На Савченко палицу я возлагал – это было, когда Савченко получил из дому письмо о награждении его палицей; он обратился к епископу Герману о возложении палицы, но Герман сказал, что это могу сделать и я, что я потом и сделал по просьбе Савченко"[19].
29 апреля владыка снова был вызван на допрос. На вопросы следователя он отвечал сдержанно и скупо: "В Савватиеве с группой духовенства я встречался только с отдельными лицами, которые были сторожами кассы хозчасти, куда я ходил как вещкаптер.
Между нами никогда никаких разговоров не было; если и говорили, то только о нашей работе по должности здесь"[20].
5 мая следователь допросил молодого священника, приговоренного к десяти годам заключения. В поселок Овсянку, где был епископ Аркадий, он был отправлен на год в штрафной изолятор за попытку побега из лагеря. Его отправили на работы в лес. Отвечая на вопросы следователя, он сказал: "Епископа Остальского я узнал, прибыв на Овсянку отбывать ШИЗО, когда он, будучи вещкаптером и узнав, что я священник, сказал, что он епископ; ко мне он относился хорошо. Однажды дал три рубля, передавал хлеб и дал казенные портянки, не внося в книжку. Потом, когда я ушел работать в кружок безбожников, то он стал меня увещевать, что вот, мол, сколько здесь духовенства мучается, но все же от сана не отказывается... Ходило ли к нему духовенство, я не видел. На командировке он среди заключенных пользовался особой популярностью, и каждое его слово считали почти за святое"[21].
18 мая епископ Аркадий был в последний раз вызван на допрос; сначала он диктовал ответы следователю, а потом дописал собственноручно: "С группой священников в поселке Савватиево я никакой связи, кроме случайных встреч, не имел. Также советов им никаких не давал.
На службе у вольных монахов, которая у них была постоянной в своем помещении, я бывал как случайный посетитель, в службе я сам участвовал всего один раз, проповедей я там никаких не читал; о создании кассы взаимопомощи я не говорил и говорить не мог, так как сам у них пользовался продуктами. Виновным себя признаю только в посещении службы вольных монахов – но это я делал, не зная, существует ли запрет.
К вышеизложенному считаю необходимым добавить нижеследующее. В посещении вольных монахов я не считаю себя виновным. В 1928 году, когда я прибыл в поселок Кремль, мы, заключенное духовенство, не только имели полное общение с вольными монахами в храме, но и невозбранно ходили к ним на квартиры и даже дневалили в их квартире. Сам я в продолжение некоторого времени дневалил в их помещении. Бо́льшую часть 1929 и 30-го годов я провел на острове Анзере и, когда после длинного перерыва пришел в Кремль, то узнал, что пять монахов живут в часовне и подле них нет даже дневального; отсюда я понял, что и вход к ним не возбранен, тем более что никто и никогда не объявлял мне запрет на встречу с вольными монахами. К тому же мне было известно, что все они работают вместе с заключенными и потому находятся в непрерывном с ними общении.
Что же касается духовенства, живущего в поселке Савватиево, то мои с ним отношения были таковы: знаком я только с тремя-четырьмя священниками... Со священниками я держался весьма осторожно, не знакомился с ними, ибо слыхал, что большинство их – антисергиевцы (то есть не признающие митрополита Сергия, которому я подчиняюсь) и автокефалисты-украинцы, порвавшие с нами духовное общение в 1919 году. С теми священниками, с которыми я был знаком, отношения наши были весьма поверхностны"[22].
В июле следствие было закончено. Многие священники и миряне были осуждены на дисциплинарные наказания, заключавшиеся в пребывании в штрафном изоляторе, и только дело епископа Аркадия было направлено для рассмотрения в Тройку ОГПУ, которая приговорила его к пяти годам заключения в концлагере. После приговора епископа в качестве наказания перевели на некоторое время на Секирную Гору.
По воспоминаниям современников, Секирная гора представляла собой подобие внутренней тюрьмы с самым суровым режимом. Кормили там гнилыми продуктами и то в самом малом количестве. На Секирной горе было два отделения – верхнее и нижнее. Целыми днями заключенные верхнего отделения должны были сидеть на жердочках, не доставая ногами до пола, вплотную друг к другу. На ночь разрешалось лечь на голом каменном полу, и не давали ничего, чем можно было бы укрыться. Заключенных было столько, что спать приходилось всю ночь на одном боку. В зимние месяцы это превращалось в пытку, так как окна в камере были разбиты. Через некоторое время заключенных из верхнего отделения переводили в нижнее и тогда позволяли работать, но работу давали самую тяжелую[23].
Несмотря на то, что епископ был осужден в лагере за помощь священникам, он, как только представилась возможность, снова стал помогать духовенству. Так в Соловках он в течение двух лет оказывал духовную и материальную поддержку братьям-священникам Правдолюбовым. Будучи знаком по спискам с фамилиями новоприбывших на Соловки, он сразу определял, кто из них мог быть духовного звания, и, войдя однажды в барак, спросил: "Где здесь Правдолюбовы?" Они отозвались. Епископ Аркадий протянул им свежий огурец и сказал: "Не беспокойтесь, я вас не оставлю". И затем поддерживал их и помогал им в течение почти двух лет до своего освобождения в начале 1937 года.
Отбыв 10 лет заключения, в феврале 1937 года епископ Аркадий прибыл в Москву. В Москве ему жить было запрещено, и он уехал к родственникам Правдолюбовых; несколько месяцев он жил в селе Селищи Рязанской области у протоиерея Михаила Дмитрова. В мае 1937 года епископ Аркадий ездил в Патриархию к заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию и хлопотал о награждении протоиерея Михаила митрой. Митрополит Сергий удовлетворил просьбу епископа, и владыка сам привез в Селищи митру и возложил ее на о. Михаила.
Иногда епископ выезжал в Москву, в Киев, в Житомир. В Киеве он посетил Веру Васильевну Скачкову, которая когда-то жила в Житомире и, имея свой дом, предоставляла его для нужд братства. Уезжая в Житомир, владыка попросил, чтобы она предупредила его духовную дочь и ее мать, которые вы́ходили его, когда он был болен, что на обратном пути он посетит их.
Шло беспощаднейшее гонение, и владыка, предчувствуя, что его опять арестуют и, вероятно, на этот раз безвозвратно, посещал всех, кого знал. В Житомир он специально поехал, чтобы побывать на могилах отца и матери, скончавшейся во время его пребывания в Соловках.
На обратном пути, в Киеве он посетил духовную дочь и ее мать. Поскольку посещения таких городов, как Москва, Киев и целый ряд других, ему были запрещены, владыка держался чрезвычайно осторожно, стараясь, чтобы его не узнали. На пороге квартиры, где он прожил когда-то три недели, он появился в пальто с поднятым воротником и в темных очках. Владыка пришел поздравить именинницу с днем Ангела. Недолго пробыл преосвященный в Киеве и выехал в Калугу, где ему было разрешено властями постоянное проживание.
В это время он был назначен епископом Бежецким, викарием Тверской епархии, но к обязанностям приступить не смог по не зависящим от него обстоятельствам. Живя в Калуге, он часто виделся с архиепископом Калужским Августином (Беляевым), с которым поддерживал дружеские отношения как с человеком одного с ним подвижнического духа.
Наступил сентябрь 1937 года – время массовых арестов среди духовенства и верующих. 21 сентября в девять часов вечера НКВД арестовал архиепископа Августина, о чем тут же узнал епископ Аркадий. На следующий день около полуночи преосвященный Аркадий отправился на вокзал. Ему удалось сесть в поезд, но власти уже искали его. Состав был задержан, в поезд вошли сотрудники НКВД вместе с человеком, который знал епископа в лицо, и владыка был арестован. Поначалу его держали в Калужской тюрьме, а затем перевели в Бутырскую тюрьму в Москве.
17 октября начались допросы. Следователь спрашивал:
– Вы, являясь последователем истинной православной церкви, по существу стали в ряды самой реакционной части духовенства, ведущей борьбу против советской власти и не признающей таковую. Дайте показания по существу.
– Я являюсь последователем Православной Церкви по своим религиозным убеждениям, политическая же моя программа и отношение к советской власти основаны на предсмертном завещании Патриарха Тихона от 1925 года, на декларации митрополита Сергия от 1927 года и его интервью от 1930 года.
– Дайте показания о характере вашей контрреволюционной деятельности в 1928 году.
– В 1927 году, после того как появилась декларация митрополита Сергия, один из священников моей епархии обратился ко мне с письмом, в котором заявлял, что отказывается от меня и митрополита Сергия из-за декларации, потому что декларация и ее применение по существу есть измена православию. Я священнику ответил личным письмом, разъясняя ему ошибочность его взглядов. Он, взяв из моего письма отдельные мысли, несколько переработав их, от моего имени выпустил послание, направленное против митрополита Сергия. Когда же меня в ОГПУ спросили, кто это воззвание выпустил, я проявил сожаление к автору послания из-за его многосемейности и не указал его фамилию. За это был изолирован на пять лет в Соловецкий лагерь. Наказание отбыл полностью.
– В чем выразилось ваше преступление в 1931 году?
– Мне в лагерях прибавили еще пять лет за контрреволюционную агитацию среди духовенства, но я считаю это неверным. Это кто-то сделал умышленно против меня и целого ряда других лиц.
– Когда вы вернулись из ссылки и чем занимались до дня ареста?
– Вернулся я из ссылки в феврале 1937 года и ждал от митрополита Сергия назначения на должность. Более четырех месяцев я жил в Касимове, две недели в Калуге, раза три за это время был в Москве, где жил по три-четыре дня.
– Следствие располагает материалами о том, что вы в кругу своих знакомых занимались контрреволюционной агитацией, распространяя вредные слухи по адресу советской власти, что она преследует религию, закрывает храмы, арестовывает невинных людей. Дайте показания по существу.
– С тех пор как я вернулся из ссылки, у меня в Калуге, кроме квартирной хозяйки, нет знакомых. В Москве таких знакомых мало. Никогда и нигде никаких контрреволюционных разговоров я не вел.
Следователь спрашивал, у кого епископ жил, когда находился в Касимове. Владыка Аркадий ответил:
– В городе Касимове я проживал в семье священника Правдолюбова; в семье – жена Правдолюбова Пелагея Ивановна и четверо детей. Затем жена другого Правдолюбова – Лидия Ивановна, у нее пять детей, и их отец и мать. Сами братья Правдолюбовы в Соловках. Я хорошо с ними знаком по месту ссылки, они же мне рекомендовали поехать в Касимов в связи с тем, что в квартире Николая Правдолюбова освободилась комната, которую я мог занять.
– Следствие располагает данными, что вы в связи с арестом архиепископа Августина бежали из Калуги, боясь ареста.
– Когда арестовали архиепископа Августина 21 сентября в девять часов вечера, о чем я вечером же и узнал... на следующий день 22 сентября в двенадцать часов ночи я отправился на вокзал с целью просить митрополита Сергия о назначении меня на Калужскую кафедру... Если бы я хотел бежать, то бежал бы в вечер ареста Августина, 21 сентября.
– Следствию известно, что вы в вагоне забрались на третью полку и, когда показывали проверяющим документы, то прятали свое лицо. Для чего вы это делали?
– В вагоне я лежал не на третьей полке, а на второй. Своего лица я не прятал. У меня даже мысли не было, что меня хотят арестовать.
– Кому из знакомых вы говорили: "Горю желанием служить Церкви, готов кровь свою пролить за Христа"?
– О том, что я горю желанием служить Церкви говорил тем лицам, которые меня спрашивали о том, что я намерен делать. Но "желание пролить кровь за Христа" – об этом не говорилось. Я горю желанием служить Церкви, то есть совершать богослужение... Я готов быть на должности любого рядового московского священника...
– Следствие, рассмотрев ваше прошлое, ваше враждебное отношение к советской власти, за что вы были трижды осуждены к пяти годам, пришло к выводу, что вы до сих пор еще враждебны к советской власти...
– О своем отношении к советской власти, о прошлых своих следствиях никогда я не давал таких прямых, ясных и откровенных заявлений, как теперь... Я считаю себя сейчас не враждебным к советской власти. О том, что я намерен заниматься подпольной контрреволюционной деятельностью, я никогда и никому не говорил, потому что я вернулся из Соловков с настроением... всего себя отдать служению Православной Церкви и религии[24].
"Свидетели", показаниями которых воспользовалось следствие, говорили: "В начале 1937 года в Москве снова появился епископ Аркадий Остальский, который восстанавливал свои связи. Он зашел и ко мне, как к старому знакомому. Я в беседе спросил его, чем он намерен заниматься. На это он ответил: "Я много выстрадал за время пребывания в лагере, но я снова горю желанием работать над укреплением Православной Церкви, разъяснять верующим смысл происходящих событий в жизни русского народа, укреплять веру в народе, хотя бы мне и снова пришлось пострадать за это, я готов на все". Епископ Аркадий в беседе со мной заявлял: "Я, как христианин, не могу спокойно смотреть на происходящий разгром Православной Церкви и физическое уничтожение веры в народе... Я много страдал за свои убеждения и сейчас готов принять любое наказание, я этого не боюсь, буду снова работать над укреплением Церкви". Дальше Остальский заявил: "Новая конституция, выборы Верховного Совета так же, как и раньше, направлены против Православной Церкви и верующих. Это все делается показное, для заграницы, а пока есть советская власть, никаких разговоров о свободе вероисповедания и быть не может. Советская власть насильственными методами насаждает безбожие в народе"[25].
"Остальского я случайно встретил на улице возле Пименовской церкви, где в беседе со мной он заявил: "Приехал в Москву навестить своих духовных детей..." Дальше Остальский сообщил мне: "Правительство взяло курс на уничтожение последних оставшихся православных храмов, повсюду видишь запустение внешнее, но вера в Бога у народа велика, это я говорю по следующим урокам: стоит только епископу появиться в деревне и городе, моментально вокруг тебя собирается народ, и как на молитве себя держат верующие, это тоже характерно, тишина, торжественное благоговение, порядок". Остальский мне говорил при встрече: "Я не верю, чтобы русская нация совершенно сошла со сцены, нет, национальный дух живет в русском народе, и придет время, он себя покажет". Дальше Остальский заявил: "Меня хотят насильно оторвать от Церкви, умышленно не дают места, но я все равно буду работать над укреплением Церкви и веры в народе". Остальский разъезжает по различным городам СССР, где проводит работу по укреплению Церкви"[26].
Теперь следователь спрашивал об этом владыку, добиваясь подтверждения показаний "свидетелей". Преосвященный Аркадий ответил:
– В порядке обычных разговоров со своими знакомыми кто-то из них задал вопрос, что необходимо сделать для укрепления Церкви. Я говорил, что Церковь расшатывается вследствие нашего нравственного падения. Следовательно, для того, чтобы укрепить Церковь, необходимо в основу положить наше нравственное усовершенствование. Последнее является средством борьбы с неверием и его наступлением на Церковь. Нравственное усовершенствование является единственным средством укрепления Церкви, и наивысшим средством мы не можем располагать. К этому убеждению я пришел в 1935 году, когда в Соловки прибыл епископ Петр Руднев, который много рассказывал мне о нравственных проступках епископата и духовенства и полной разрозненности среди последнего. Уже в это время я пришел к выводу, что после освобождения я буду стремиться не к тому, чтобы управлять епархией, а чтобы иметь возможность совершать богослужение в храме. Если это не удастся, то быть хотя бы сторожем любого храма, скрыв от верующих свое епископское звание, с тем, чтобы своим высоким нравственным совершенствованием дать образец того, что и наши люди могут украсить Церковь в современных условиях. О борьбе с советской властью какими-то физическими или иными средствами я давно перестал и думать, вследствие того переворота, который я лично пережил, и сама Церковь в современном состоянии не способна к какой-либо подобной борьбе. Только нравственное усовершенствование служителей Церкви и верующих свяжет их между собой и сделает Церковь гибкой для сопротивления против наступающего неверия.
– Следствию известно, что вы говорили о том, что конституция создает условия для легальной борьбы Церкви против советской власти. Что вы можете сказать по этому вопросу?
– Я мог говорить о том, что нравственное усовершенствование служителей Церкви и верующих ничуть не противоречит смыслу конституции. Свобода исполнения религиозных обрядов предполагает нравственное усовершенствование верующих и укрепление самой Церкви. Только в этом смысле я мог говорить об использовании тех легальных возможностей, которые предоставлены мне конституцией.
– Следствие на основе имеющихся материалов пришло к твердому выводу о том, что вы враждебны к советской власти и готовы вести против нее борьбу.
– Из данных ранее мною показаний видно мое отношение к советской власти... Я расхожусь с советской властью только по вопросу религии. Только в этом вопросе и имеется та идейная борьба, о которой я говорил выше[27].
15 ноября состоялся последний допрос.
– Ваше отношение к советской власти? – спросил следователь.
– После пятнадцати лет, проведенных в ссылке, на сегодняшний день я остаюсь не согласным с советской властью по вопросу религии и закрытия церквей.
– Следствие располагает данными, что вы после отбытия срока наказания вернулись в Москву и возобновили нелегальную контрреволюционную деятельность. Вы это подтверждаете?
– Нет, я это не подтверждаю, контрреволюционной деятельностью не занимался.
– Вы даете неверные показания, следствие требует правдивых показаний.
– Свою контрреволюционную деятельность я категорически отрицаю[28].
В начале декабря следствие было закончено. 7 декабря Тройка НКВД приговорила епископа к расстрелу. Епископ Аркадий был расстрелян 29 декабря 1937 года на полигоне НКВД недалеко от поселка Бутово под Москвой и погребен в общей могиле.
 
 
Игумен Дамаскин (Орловский)
«Мученики, исповедники и подвижники благочестия
Русской Православной Церкви ХХ столетия.
Жизнеописания и материалы к ним. Книга 3»
Тверь. 2001. С. 443-468
 
 Примечания


[1] Глубоко поучительный случай наказания Божия отступника от православия
В деревне Адомове Велико-Цвильского прихода Новоградволынского уезда проживает мещанка Мария Дудкевич, сорока лет. Рожденная и воспитанная в православии, она по убеждению штундо-баптистов назад тому три года перешла к ним. Вскоре у Марии Дудкевич стали наблюдаться проявления тихого умопомешательства, а спустя немного времени она совсем сошла с ума. В минуты, когда несчастная приходила в сознание, ее посещали православные той же деревни, которые и убеждали ее возвратиться в лоно Православной Церкви, говоря, что и самое ее умопомешательство тогда пройдет. Долго штундо-баптисты удерживали у себя больную, но последняя увидела, что с переходом в штунду, она не только не приобрела "нового знания" и "озарения свыше", но и потеряла тот природный ум, которым она обладала в православии. И вот Мария Дудкевич решила перейти в свою родную веру. Будучи привезена к родным в местечко Горошки Житомирского уезда, она дала тамошнему священнику обещание перейти в православие, что действительно исполнила. К радости православных, живущих в нашем обуреваемом штундой крае, над Марией Дудкевич опять проявилось действие Всемогущего Бога, – больная вдруг стала выздоравливать. Но, к несчастью, это продолжалось недолго; штундо-баптисты, пользуясь отдаленностью деревни Адомова от ближайшей церкви (село Великая Цвилья в десяти верстах), начали опять подговаривать Марию Дудкевич перейти к ним. Мария Дудкевич, поддерживаемая односельчанами – православными, некоторое время оставалась истинной овцой Православной Церкви, но потом начала посещать собрания штундо-баптистов и мало-помалу опять перешла к ним; отступница от православия стала открыто хулить православную веру и ее святую Церковь, доказывая, что только у "евангеликов" (штундистов) вера Христова – истинная. Дерзость отступницы доходила до того, что на собраниях она вступала в споры с православными миссионерами и защитниками родной веры и, заглушая всех, кричала о своей новой, правой вере. Но это продолжалось недолго; Бог Сам решил спорный в Адомове вопрос – у кого истинная вера – у нас ли, православных, или у штундистов. Мария Дудкевич опять впала в умопомешательство, сначала в тихое, а потом и буйное. Православные тогда опять, в минуты умственного просветления больной, уговаривали ее покаяться и возвратиться в православие. Благодаря частым посещениям больной православными ревнителями той же деревни, последняя дала обет навсегда отречься от штунды. Дивный в Своих делах Бог, скоро опять сподобил обещавшую обратиться к Нему Своей милости, – у Марии стало наблюдаться умственное просветление, и спустя немного времени Мария Дудкевич стала чувствовать себя уже настолько здоровой, что стала приготовляться ко святому причастию, каковое и сподобилась со слезами принять 10 сентября в Велико-Цвильской церкви.
Дай Бог, чтобы вышеописанное поучительное событие предостерегло "колеблющихся всяким ветром учения" от увлечения этой богомерзкой и антихристовой ересью, называемой штундой, а зараженных уже ею заставило бы подумать о том наказании, которое может постичь их еще на земле и которого уже никак не избежат они в жизни загробной.
Аркадий Остальский
(Волынская епархиальные ведомости 1910. № 46. С. 825).
Поездка к сектантам
30 июля сего года я, по поручению отца архимандрита Митрофана, прибыл в село Ничпалы для беседы с живущими недалеко оттуда сектантами. Нарочно для своей поездки я выбрал воскресенье, чтобы на беседу собралось как можно больше людей. Но тут же узнал я, что мое желание – провести публичную беседу, не осуществится. Сектанты живут от ближайшего православного селения – деревни Конотоп, в четырех верстах и, конечно, в Конотоп на беседу не придут, равно как и конотопские православные не пойдут для слушания беседы к сектантам на хутора. Поэтому я решил беседу с православными отложить до более удобного весеннего или зимнего времени, а пока познакомиться с сектантами.
На другой день, после утрени, в сопровождении студента академии Константина Струменского я выехал к сектантам. Дорога предстояла убийственная, которая и отняла у нас немало времени; так что, несмотря на наше желание и неимоверное усилие лошадей, к сектантам мы приехали около часу дня, когда собрание уже окончилось. Не зная, как отнесется к нашему визиту проповедник штундистов, я послал к нему кучера, прося позволения зайти в дом его. Хозяин ответил согласием, и мы, вооружившись Библией, вошли во двор сектанта. У дверей дома нас встретил сам проповедник и пригласил в свою квартиру. Комната, в которую мы вошли, предназначалась для религиозных собраний, что и видно было по священным изречениям, заключенным в рамки и висящим на стенах, а также и по ряду скамей для слушателей. Собрание недавно окончилось, а потому стол был завален массой русских и немецких книг. Встретившая нас хозяйка вышла и скоро вернулась в сопровождении еще нескольких сектантов. И так составилось у нас маленькое, из человек десяти-двенадцати, религиозное собрание. Я повел беседу по обычному методу.
"Как мы, так и вы веруем в одного и Того же Господа; как мы, так и вы читаем одно и то же Слово Его, но вера у нас разная. И мы, и вы, люди разных вер, носим одно и то же имя – христианина, и свою веру называем Христовой. Христос же принес не две, а одну веру. Итак, одна из этих вер не истинная, не Христовая, не евангельская. Христовой и евангельской верой можно назвать только ту, в которой исполняются все слова евангельские. Кто называет себя евангеликом, тот должен стремиться выполнять все слова Евангелия".
Отсюда я перешел к самому трудному для сектантов месту, Луки гл. 1, ст. 48 о почитании Богоматери. "Вот вы называетесь евангеликами, – сказал я, – а Богоматери не почитаете, то есть другими словами, нарушаете евангельские слова. Что скажете на это?" Проповедник по обыкновению начал говорить о внутреннем только почитании Богородицы. Когда же его доказательства в пользу внутреннего почитания Богородицы оказались малодоказательными, то он напал на православных, что и они в праздники не Богородицу почитают, а с особенной страстью предаются грехам и "прославляют и угождают самим себе".
После получасовой беседы о почитании Богородицы, не имея возможности защитить свое лжеучение, проповедник сел на излюбленный сектантами конек – о недостойных пастырях и о платах "за требы". На эту излюбленную и настоящим проповедником тему последний говорил очень много, выводя на сцену многих наших "недостойных" пастырей, пасущих свое стадо "из-за гнусной корысти": очевидно, здешний защитник сектантства стоит, что называется, в курсе настоящего дела, собирая сведения о различных дефектах жизни и деятельности православных пастырей.
Покончивши и с этим вопросом и указавши, что и между святыми апостолами нашелся грешный Иуда, а также обративши внимание сектантов на слова апостола Павла: "Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю" (Рим. 7, 19), я доказал, что и недостойных даже учителей и пастырей нужно слушаться (Мф. 23, 3), ибо и через них действует благодать Божия (Ин. 11, 51).
После этого мы стали беседовать о почитании святых и о их за нас молитвах, говоря, что если грешник в аду мог молиться за своих живых братьев (Лк. 16), то тем более права на это имеют праведники, молитвы которых угодны Богу (Иак. 5, 16).
А что это так, видно из того, что Сам Бог иногда требует молитв за людей у святых Своих. Так, по Его требованию Иов молится за своих друзей, по Его же приказанию и Авраам молится за фараона. Правда, тут живые молятся за живых, но у Бога нет мертвых, "ибо у Него все живы" (Мф. 22, 32; Лк. 20, 38). Но если молитвы праведников еще здесь, на земле живущих, имеют цену в очах Божиих, то сколь ценнее молитва праведного, увенчанного венцем славы. Неизбежно за этим последовала беседа о неканонических книгах, каковых, кстати сказать, не оказалось в сектантской Лондонского издания Библии, и окончилась она ответами моими на предложенные сектантами (проповедник остался недоволен и в конце говорил мало) вопросы религиозного, нравственного и житейского характера.
В пять часов мы выходили от сектантов, напутствуемые различными их благопожеланиями и извинениями...
На мой вопрос у сопровождавшего нас православного из деревни Конотоп – как православные относятся к сектантам, последний ответил, что православные мало сообщаются с ними и потому не испытывают на себе сектантского влияния, так что число сектантов – тридцать человек – уже давно стоит на точке замерзания.
Помощник епархиального миссионера
Аркадий Остальский
(Волынская епархиальные ведомости 1911. № 39. С. 757-758).
ПО ЕПАРХИИ
Из Староконстантиновского уезда
Через несколько дней после своего водворения в Староконстантинове я посетил самое ближайшее и опасное для православия село Капустин. С первого же своего знакомства с этим пунктом я пришел к заключению, что Капустин – самое страшное и требующее наблюдения село, и потому положил себе за правило как можно чаще в него наведываться. И в этом мне Бог помогал: за истекший год Капустин я посетил около десяти раз. Несколько раз служил я там, сопровождая служения двумя, а иногда и четырьмя проповедями. Здесь же мною в помещении церковной школы велись несколько раз миссионерские беседы. Сектанты, несмотря на мои просьбы, бесед не посещали и только в октябре во время четырехдневных курсов впервые пришли. В Капустине мною за весь год было роздано до двух тысяч листков. В общем, в Капустине за весь год мною было произнесено около тридцати бесед на все важнейшие пререкаемые сектантами пункты православного учения.
После Капустина на первом плане я поставил Лажевую, в которой был пять раз. В Лажевой пока нет ничего страшного, но, не дай Бог, там может приютиться хлыстовство, ибо к крестьянам, жаждущим, как нигде в других селах, живого слова, стал появляться лжемонах, который уже начинает проповедовать безбрачие и воздержание от некоторых видов пищи. Приезжая в Лажевую, я каждый раз вел религиозно-нравственные беседы и раздавал листки, выписанные или же перепечатанные мною. В последнее же свое посещение Лажевой я вел беседу при помощи световых картин. В ограждение от могущей быть опасности в соседнем селе Баглаях я тоже вел с световыми картинами беседу.
В верстах пятнадцати-двадцати от меня находится и село Сковородки, в котором насчитывается до шестидесяти пяти штундистов. Это село я посетил пять раз, но беседы удалось вести только два раза, один раз в волости при незначительном количестве слушателей и другой раз два дня подряд в церкви (во время Великого поста). Был же и в приписном к Сковородкам селе Новоселице, где во время освящения церкви беседовал о храме и обличал сектантов, не имеющих храмов.
По приглашению отца Яковкевича служил и беседовал в селе Западинцах, где собралось несколько тысяч богомольцев. Был также в селе Кобыльи, расположенном на границе с Подольской губернией и уже испытывающем влияние тамошнего сектантства. Литургисал и проповедовал в селе Пашковцах, хотя и не зараженном, но соседним с Капустиным селе. Во всех этих вышепоименованных селах обильно раздавал самую разнообразную литературу, которою наделили меня отцы Митрофан и Виталий и которую я выписал или даже сам печатал. Наконец был приглашен я и на освящение церкви в селе Воронковцы (восемь верст от Сковородок), где тоже проповедовал слово Божие.
На границе нашей епархии в соседстве с пресловутой сектантской Ярославкой находится село Самчики, в котором уже года три проживает штундист. Великим постом Бог помог мне посетить и этот пункт. Там я прожил четыре дня, утром и вечером посещая многолюдные (благодаря прекрасному служению отца Недельского и хору матушки – Недельской) службы и знакомя православных с обличением сектантства.
Удалось мне заглянуть и в отдаленные пункты, м. Купель и село Зарудье. В Купеле провел четырехдневные курсы и удостоился два раза совершать литургию при пении прекрасного хора, организованного учителем Сиверским. В Зарудье же я был два раза: в первый раз совершал литургию (возвращаясь от Козац. могил), а во второй раз ездил нарочно на трехдневные курсы. В оба моих приезда являлись и сектанты, но после первой же беседы уходили.
С Божией помощью я побывал два раза в Адомове Цвильского прихода, совершал литургию и проповедовал. Возвращаясь же из Цвили, посетил я м. Рогачев, Смолдырев и Майдан Лабунский. Во всех этих местах беседовал и раздавал обильно листики. Два раза мною было посещено село Конотоп Ничпальского прихода. В первый свой приезд я посетил проповедника баптизма Ковальчука, а во второй – беседовал при более чем тысячной аудитории. На беседу поприходили люди за десять-пятнадцать верст. Были и сектанты, вернее, полусектанты, которые робко возражали мне. Но Бог помог мне – и православные были очень довольны. В Решневке Изясл. уезда был один раз. Сектантство там почти что неизвестно (один случайный сектант), и потому там провел беседу догматико-нравственного характера.
Священник Аркадий Остальский
(Волынская епархиальные ведомости 1913. № 4. С. 64-65).
[2] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 79.
[3] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 79.
[4] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 79.
[5] ЦА ФСБ РФ. Арх. № Р-29741. Л. 6-7.
[6] Там же. Л. 7.
[7] Там же. Л. 12.
[8] Там же. Л. 13.
[9] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 158.
[10] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 158.
[11] Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Арх. № П-15353. Л. 158.
Эти скупые характеристики для нас важны тем, что с особенной ясностью свидетельствуют о епископе Аркадии как о человеке глубокой веры, пользовавшемся большим авторитетом среди духовенства и епископата, так что это было заметно и для тюремщиков.
[12] Там же.
[13] С.А. Орлик родился в 1891 году. За националистическую украинскую деятельность был в 1913 году арестован и осужден. Во время революции 1917 года получил освобождение и стал членом Украинской Рады. После большевистского переворота в октябре 1917 года стал председателем Рады. До 1918 года был настоятелем собора в Тифлисе. С 1918 по 1921 год – член партии большевиков. В 1919-1920 годах – дипломатический представитель Украины на Ближнем Востоке. С 1921 по 1929 год служил священником в автокефальных раскольничьих храмах в Киеве и Житомире. В 1929 году, вероятно как представитель националистического украинского правительства, был арестован и осужден на десять лет. Живя в Житомире, он знал, что бывший тогда священником Аркадий Остальский неустанно разъясняет народу пагубность и опасность самосвятского движения. Теперь в лагере он давал о владыке Аркадии показания.
[14] Там же. Л. 26.
[15] Там же. Л. 50.
[16] Там же. Л. 64.
[17] Там же. Л. 70.
[18] Там же. Л. 72.
[19] Там же. Л. 80.
[20] Там же. Л. 82.
[21] Там же. Л. 106.
[22] Там же. Л. 136.
[23] Архимандрит Феодосий (Алмазов). Мои воспоминания. (Записки соловецкого узника). М., 1997. С. 98.
[24] Архив Службы Национальной Безопасности Украины по Житомирской обл. Арх. № 25517-П. Л. 9‑11, 14-15.
[25] Там же. Л. 26-27.
[26] Там же. Л. 29-30.
[27] Там же. Л. 19.
[28] Там же. Л. 21.
Священномученик Алексий (в миру Петр Филиппович Бельковский) родился в 1842 году в селе Рождествино Каширского уезда Тульской губер­нии в семье священника Филиппа Евфимовича Бельковского. Священник Филипп Бельковский (1813-1878) был сыном пономаря из села Белькова Московской губернии; он служил более сорока лет на одном месте, в храме села Рождествино. Интересны воспоминания о нем, из которых становится ясно, в какой обстановке провел свое детство архиепископ Алексий. Семья священника Филиппа была бедная, и, как вспоминают знавшие его, «в жизни своей Филипп Евфимович не испытал и не знал, что такое роскошь, или богатство, или слава – не любил он этого и не искал в жизни. Нужда с самого детства приучила его к умеренности, а умеренность зато не допустила его испытать и понести то тяжелое иго, которое зовется бедностью.
С первых дней поступления на должность священника скудость средств, которая была общим делом многих священников, выпала и на его долю. Но он и со скудными средствами скоро сроднился. И без того по воспитанию воздержанный – приучил себя к бережливости и крайне умеренному образу жизни. С удивительным умением он и малым пользовался так, что не имел ни в чем недостатка, не испытал, не встречал, как он сам передавал, того, что называется нуждою. Сообразуясь со своими небольшими средствами, он не заводил ни веселых кружков, ни изысканных пиршеств. За удовольствиями самыми обычными в жизни ему некогда было гоняться, он всецело предавался исполнению того, что служило и ему и обществу на пользу. Никакие развлечения не в состоянии были поколебать или отклонить его от исполнения долга христианского, семейного и пастырского. При многотрудном и многосложном образе сельской жизни он сумел совместить исполнение обязанностей и христианина, и семьянина, и пастыря, и сельского хозяина, которые при всем своем разнообразии легко гармонировали в нем, одно другому не препятствуя, а, напротив, одно другим разумно поддерживаясь. При всей многосложности, разнохарактерности занятий сельскохозяйственных, потребностей семейных и обязанностей пастырских он обладал удивительным умением ничего не опустить и исполнить все вовремя.
В округе своем он десять лет нес должность благочинного, около двадцати лет был духовным отцом своих собратий и эту должность, по их избранию, исполнял до последней минуты своей жизни. Храм был для него и утехою и отрадою от мирских забот и был в свою очередь предметом многих его забот        и трудов. Можно сказать, что его трудами храм в селе Рождествине пересоздан    и доведен до соответствующего святыне благо­лепия.
Насколько он заботился о благолепии внешнего храма, настолько же и даже более заботился о благолепии внутреннего храма своих пасомых, вверенных ему Богом. Не щадил он и в этом отношении ни труда, ни времени, иногда столь дорогого для него как семьянина, как хозяина, лишь бы только принести пользу своей пастве, уничтожить тот или другой недостаток, замеченный в целом обществе или в отдельных лицах. Не опускал ни одного случая, чтобы не вразумить или не обличить невежду или не посоветовать, чтобы он возвратился с пути заблуждения. Все, что только доброго он сам знал, всегда старался передать и духовным чадам своим, в непросвещенных сердцах старался возжечь тот свет, который необходим каждому христианину, возгреть ту теплоту веры, которой сам пламенел к Промыслителю; всеми мерами стремился в пасомых возбудить ту любовь к Богу и закону Его, которая и самому ему была присуща»[1].
В 1864 году Петр Филиппович окончил Тульскую Духовную семинарию.          В 1867 году он был рукоположен в сан священника и служил в Михайловской церкви при Михайловском детском приюте в городе Туле, а с 1886 года – в тульской Александро-Невской церкви. В 1874 году отец Петр был назначен законоучителем в школу мещанского общества. При архиерейском служении         в кафедральном соборе именно ему чаще других поручалось гово­рить проповеди. Он устраивал и сам активно участвовал во внебогослужебных религиозных беседах и чтениях. В 1890 году священник Петр был награжден наперсным крестом.
Много усилий употребил священник на устроение приходской школы, в которой училось в то время восемьдесят детей. Кроме обычных предметов ученики обучались также церковному чтению и пению. Во время некоторых праздников дети целиком исполняли все песнопения литургии. Ученики по очереди читали шестопсалмие и часы, были хорошо обучены богослужебному уставу и сами находили в книгах необходимые тексты.
В 1891 году Тульскую губернию вследствие неурожая поразил голод. Некоторые из крестьянских семейств, чьи дети обучались в школе, остались без средств к пропитанию. Родители не могли дать детям в школу даже куска хлеба. Был случай, когда мать покинула дом, только бы не видеть вернувшегося из школы голодного сына, накормить которого ей было нечем. Видя такое положение, священник Петр при поддержке приходского совета организовал помощь голодающим детям. В устроенной при храме богадельне стал ежедневно готовиться горячий завтрак для учеников – де­тей беднейших родителей.
В 1892 году за самоотверженную школьную деятельность отец Петр был награжден наперсным крестом с украшениями. В грамоте прихожан, сопровождавшей преподнесение креста, говорилось: «Многоуважаемый и добрый наш пастырь... Непродолжительно служение Ваше в нашем приход­ском храме, но велики и обильны плоды его. Самым лучшим тому свидетельством могут служить эти дети, сегодня впервые выпускаемые в жизнь, нашей школы, Вашими заботами основанной и Вашими же неусыпными трудами поддерживаемой. Эти дети, из коих многие по крайней бедности едва ли бы увидали когда свет учения, теперь, благодаря Вам, вступают в жизнь с твердыми основами христианского знания и нравственности. Всё это мы видим и на себе ежедневно испытываем действие Вашей доброты, оценивать же это не в нашей власти, пусть за это вознаградит Вас Тот, Кто обильно излил на Вас благодать Свою»[2].
Храм, в котором служил священник Петр, был выстроен в 1881 году на средства, пожертвованные тульским купцом Евфимием Кучиным; благотворитель завещал выстроить храм в память освобождения крестьян от крепостной зависимости во имя святого благоверного князя Александра Невского, имя которого носил царь-освободитель Александр II. Ко времени начала служения здесь священника Петра храм еще не был благоукрашен, не был расписан, не хватало икон для иконостаса, но все это ревностный священник восполнил. Храм был выстроен на окраине города, где прожива­ло беднейшее население. Но именно здесь образовался крепкий приход, который, несмотря на скудость средств, создал такие благотворительные учреждения, каких не было и в состоятельных приходах города – богадельню и школу. При проведении ревизий церковноприходских школ школа при Александро-Невском храме получала от проверяющих неизменно высо­кую оценку в постановке преподавания Закона Божия и за успехи учеников в освоении изучаемых предметов.
Со временем все более расширялся круг деятельности отца Петра, и в 1896 году при Александро-Невской церкви была открыта бесплатная народ­ная библиотека-читальня в помещении местной церковноприходской шко­лы.
3 февраля 1897 года отец Петр за особо усердное исполнение обязанностей по обучению в народных школах был награжден орденом святой Анны III степени. 9 апреля того же года он был возведен в сан прото­иерея. В том же году он овдовел и был пострижен в монашество с именем Алексий.
14 марта 1898 года иеромонах Алексий был назначен настоятелем Старорусского Спасо-Преображенского монастыря с возведением в сан архимандрита.
5 сентября 1904 года архимандрит Алексий был хиротонисан во епископа Великоустюжского, викария Вологодской епархии. 28 сентября он при­был в Великий Устюг. Этот город всегда славился обилием храмов, которые и доныне украшают его, свидетельствуя о ревности в вере и благо­честии наших предков. Настоятель городского собора протоиерей Василий Поляков обратился к епископу с речью, где довольно точно охарактеризовал некоторые черты жизни города. «Преосвященный владыка! – на­чал свою речь настоятель. – Встреча нового архипастыря, представляющая не редкость для губернских городов, и для нас, устюжан, жителей уездного города – не новость, ибо за шестнадцать лет своего существования Велико­устюжское викариатство[3] в лице Вашего преосвященства встречает уже шестого своего архипастыря. Такое довольно частое преемство владык наших, мало благотворное для архипастырской их деятельности, могло, думается мне, возбудить и в тебе, преосвященнейший владыка, некоторые недоуменные вопросы относительно нашей страны, нашего града и вверен­ной тебе паствы. Как уроженец северного края и в течение шестнадцати лет служитель алтаря Господня в граде сем, я могу свидетельствовать, владыка, что страна наша действительно холодная, но сердца наши горячи и способны отзываться на все доброе и святое и проникаться любовью к своим архипастырям.
Наша страна, удаленная от центров высокого образования и большими пространствами, и неудобством путей сообщения, не лишена однако же собственных рассадников просвещения; в ней по числу жителей немало учебных заведений и средних и низших, и мужских и женских; а главное – град наш изобилует благоустроенными храмами, этими рассадниками "на всё полезного благочестия" (1 Тим. 4, 8) в таком количестве, которое впол­не приличествовало бы и городу губернскому. Это обилие и благоустройство святых храмов уже само собою свидетельствует о религиозном настроении и добром нравственном направлении обитателей этого града»[4].
Насущной потребностью стало в то время образование народа, и в этой связи почти во всех епархиях стали устраиваться педагогические курсы для учащих в церковноприходских школах. Летом 1908 года такие курсы были устроены в Великом Устюге для учащих церковноприходских школ Устюж­ского викариатства. Открывая курсы, епископ Алексий «указал на цель прибытия сюда учителей – расширить свои познания, усовершенствоваться в учительской практике, продолжить свое образование. Это дело полезное и похвальное, – так приблизительно говорил владыка, – еще ветхозаветный богодухновенный мудрец сказал: "блажен человек, иже обрете премуд­рость". Но истинная мудрость состоит в развитии не одного только ума, но и сер­дца, не в накоплении только знаний, но в приобретении добродетелей; чело­век умный, но порочный, многознающий, но гордый, как всем из­вестно, не пользуется любовью окружающих и не может принести боль­шой пользы, особенно в учебном деле. Заботясь же о приобретении этой именно истинной мудрости, и помолимся Господу Богу, чтобы Он помог вам в этом благом деле, ради которого вы собрались сюда»[5].
Как и в то время, когда владыка был в Туле, так и теперь, став архи­ереем, он проявлял особое попечение о народном образовании. При епископе Алексии было выстроено женское епархиальное училище, в деятель­ности которого владыка принимал постоянное участие. Во время служения епископа Алексия в Великом Устюге было построено и освящено несколь­ко храмов, один из последних в 1916 году – храм во имя святителя Митро­фа­на, Воронежского чудотворца, выстроенный при Великоустюжском тюремном замке, в котором суждено было умереть владыке через двадцать один год.
12 октября 1916 года по постановлению Святейшего Синода викарий Великоустюжский стал именоваться епископом Великоустюжским и Устьвымским. В начале двадцатых годов епископ Алексий был возведен в сан архиепископа. 30 июля 1923 года архиепископ Алексий вступил в управление Великоустюжской епархией, которая к этому времени стала самостоятельной.
В 1924 году в возрасте восьмидесяти двух лет архиепископ Алексий был уволен на покой. Живя в Великом Устюге при храме преподобного Симеона Столпника, он каждый день совершал литургию. После закрытия этого храма архиепископ стал служить в храмах преподобного Сергия Радо­нежского и великомученика Димитрия Солунского в Дымковской слобо­де. Поселившись в церковной сторожке, владыка служил ежедневно, начиная богослужение                в четыре часа утра при немногих молящихся. Так продолжалось до начала 1937 года, когда ему по немощи стало трудно передвигаться, и он мог ходить только пользуясь помощью живших при нем монахинь.
Архиепископ Алексий (Бельковский) был арестован осенью 1937 года, когда ему было девяносто пять лет. Он не мог выйти из дома по приказу сотрудников НКВД, и они вынесли его сами на простыне. После короткого пребывания в тюрьме архиепископ Алексий в декабре 1937 года скончался и был погребен на городском кладбище.
 
 
Игумен Дамаскин (Орловский)
«Мученики, исповедники и подвижники благочестия
Русской Православной Церкви ХХ столетия.
Жизнеописания и материалы к ним. Книга 5»
Тверь. 2001. С. 20-25
 
 Примечания


[1] Тульские епархиальные ведомости. 1882. № 16. С. 121-123.
[2] Там же. 1893. № 2. С. 55.
[3] Викариатство в городе Великом Устюге было открыто в 1888 году.
[4] Вологодские епархиальные ведомости. 1904. № 24. С. 557.
[5] Прибавление к Вологодским епархиальным ведомостям. 1908. № 15. С. 349-350.
Митрополит Серафим (в миру Леонид Михайлович Чичагов) родился 9 июня 1856 года; он правнук знаменитого адмирала В.Я. Чичагова, одного из первых исследователей Ледовитого океана, и внук П.В. Чичагова[1].
Леонид получил образование сначала в Первой Санкт-Петербургской классической гимназии, а затем в Пажеском корпусе, по окончании которого был зачислен в Преображенский полк. В тридцать семь лет он получил звание полковника. К этому времени уже были напечатаны его литературно-исторические труды: «Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877 г.», «Французская артиллерия в 1882 г.», «Записки о П.В. Чичагове».
В 1879 году Леонид Михайлович женился на Наталье Николаевне Дохтуровой, внучатой племяннице генерала Д.С. Дохтурова, героя Отечественной войны 1812 года.
Военная карьера не удовлетворяла Леонида Михайловича. С раннего детства он отличался глубокой религиозностью. Потеряв родителей, он, по его словам, привык исксть утешение в религии. Полковник гвардейского Преображенского полка стал старостой Преображенского собора на Литейном проспекте и жертвовал немалые средства на храм.
Чувство милосердия, желание помогать страждущим привели Леонида Михайловича к изучению медицинских наук, и впоследствии он написал книгу «Медицинские беседы».
В 1891 году Леонид Михайлович объявил о своем желании оставить военную службу и, к великому удивлению близких, вышел в отставку в чине полковника армии, решив избрать иной жизненный путь – священство.
Жена его тяжело переживала это решение. Отец Иоанн Кронштадтский, духовным сыном которого был Леонид Михайлович, сказал ей:
– Ваш муж должен стать священником, и вы не должны препятствовать избранному вашим мужем пути, так как на этом поприще он достигнет больших высот.
Выйдя в отставку, Леонид Михайлович переехал с семьей в Москву и приступил к изучению богословских наук, готовясь к рукоположению. 28 февраля 1893 года он был рукоположен в кремлевском Успенском соборе в сан священника и приписан к кремлевской синодальной церкви Двунадесяти Апостолов.
Через два года о. Леонид был определен священником для духовного окормления военнослужащих артиллерийского ведомства Московского военного округа.
Он со свойственной ему энергией частью на свои средства, частью на пожертвования отреставрировал храм – во имя святителя Николая на Старом Ваганькове, принадлежавший Румянцевскому музею и в течение тридцати лет стоявший закрытым, в котором и стал служить. В том же году неожиданно скончалась Наталья Николаевна, оставив четырех дочерей, из которых младшей было десять лет. Поручив воспитание дочерей двум доверенным лицам, о. Леонид в том же году поступил в Троице-Сергиеву Лавру и принял иночество. 14 августа 1898 года он был пострижен в мантию с именем Серафим.
После смерти настоятеля Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря архимандрита Досифея обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев назначил на этот пост иеромонаха Серафима. Вскоре он был возведен в сан архимандрита и назначен благочинным монастырей Владимирской епархии. Он нашел древнюю обитель разрушающейся, обновил ее на собранные им пожертвования и за пять лет своего управления привел в цветущее состояние. Особые усилия были предприняты им по благоустройству арестантского отделения Суздальской тюрьмы-крепости: он капитально отремонтировал здание и устроил библиотеку для узников. Такое отношение архимандрита Серафима к узникам сразу сказалось: девять закоренелых сектантов вернулись в православие, и это позволило ему ходатайствовать перед Святейшим Синодом об освобождении остальных. По его ходатайству тринадцать человек были выпущены на свободу, и тюрьма перестала существовать.
Став священником, о. Леонид занялся составлением «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», которая явилась самым значительным трудом его жизни. О причине составления ее он сам впоследствии рассказывал следующее: «Когда после довольно долгой государственной службы я сделался священником в небольшой церкви за Румянцевским музеем, мне захотелось съездить в Саровскую пустынь, место подвигов преподобного Серафима, тогда еще не прославленного, и когда наступило лето, поехал туда. Саровская пустынь произвела на меня сильное впечатление. Я провел там несколько дней в молитве и посещал все места, где подвизался преподобный Серафим. Оттуда перебрался в Дивеевский монастырь, где мне очень понравилось и многое напоминало о преподобном Серафиме, так заботившемся о дивеевских сестрах. Игумения приняла меня очень приветливо, много со мной беседовала и, между прочим, сказала, что в монастыре живут три лица, которые помнят преподобного: две старицы-монахини и монахиня Пелагея (в миру Параскева, Паша)[2]. Особенно хорошо помнит его Паша, пользовавшаяся любовью преподобного и бывшая с ним в постоянном общении. Я выразил желание ее навестить, чтобы услышать что-либо о преподобном из ее уст. Меня проводили к домику, где жила Паша. Едва я вошел к ней, как Паша, лежавшая в постели (она была очень старая и больная), воскликнула:
– Вот хорошо, что ты пришел, я тебя давно поджидаю: преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил Государю, что наступило время открытия его мощей и прославления.
Я ответил Паше, что по своему общественному положению не могу быть принятым Государем и передать ему в уста то, что она мне поручает. Меня сочтут за сумасшедшего, если я начну домогаться быть принятым Императором. Я не могу сделать то, о чем она меня просит.
На это Паша сказала:
– Я ничего не знаю, передала только то, что мне повелел преподобный.
В смущении я покинул келью старицы. После нее пошел к двум монахиням, помнившим преподобного. Они жили вместе и друг за другом ухаживали. Одна была слепая, а другая вся скрюченная и с трудом передвигалась по комнате: она заведовала прежде квасоварней и как-то, передвигая в погреб по ступенькам лестницы тяжелую бочку с квасом, полетела вниз, и вслед за ней бочка, ударившая ее по средним позвонкам спинного хребта всею своею тяжестью. Обе они были большие молитвенницы, слепая монахиня постоянно молилась за усопших, при этом души их являлись к ней, и она видела их духовными очами. Кое-что она могла сообщить и о преподобном.
Перед отъездом в Саров я был у о. Иоанна Кронштадтского, который, передавая мне пять рублей, сказал:
– Вот прислали мне пять рублей и просят келейно молиться за самоубийцу: может быть, вы встретите какого-нибудь нуждающегося священника, который бы согласился молиться за несчастного.
Придя к монахиням, я прочитал перед слепой записочку, в которую вложил пять рублей, данных мне о. Иоанном. Помимо этого я назвал имя своей покойной матери и просил молиться за нее. В ответ услышал:
– Придите за ответом через три дня.
Когда я пришел в назначенное время, то получил ответ:
– Была у меня матушка ваша, она такая маленькая, маленькая, а с ней ангелочек приходил.
Я вспомнил, что моя младшая сестра скончалась трех лет.
– А вот другой человек, за которого я молилась, тот такой громадный, но он меня боится, все убегает. Ой, смотрите, не самоубийца ли он?
Мне пришлось сознаться, что он действительно самоубийца, и рассказать про беседу с о. Иоанном.
Вскоре я уехал из Дивеевского монастыря и, возвращаясь в Москву, невольно обдумывал слова Паши. В Москве они опять пришли мне в голову, и вдруг однажды меня пронзила мысль, что ведь можно записать все, что рассказывали о преподобном Серафиме помнившие его монахини, разыскать других лиц из современников преподобного и расспросить их о нем, ознакомиться с архивами Саровской пустыни и Дивеевского монастыря и заимствовать оттуда все, что относится к жизни преподобного и последующего после его кончины периода. Привести весь этот материал в систему и хронологический порядок, затем этот труд, основанный не только на воспоминаниях, но и на фактических данных и документах, дающих полную картину жизни и подвигов преподобного Серафима и значение его для религиозной жизни народа, напечатать и поднести Императору, чем и будет исполнена воля преподобного, переданная мне в категоричной форме Пашей. Такое решение еще подкреплялось тем соображением, что царская семья, собираясь за вечерним чаем, читала вслух книги богословского содержания, и я надеялся, что и моя книга будет прочитана.
Таким образом зародилась мысль о «Летописи».
Для приведения ее в исполнение я вскоре взял отпуск и снова отправился в Дивеево. Там мне был предоставлен архив монастыря, так же как и в Саровской пустыни. Но прежде всего я отправился к Паше и стал расспрашивать ее обо всех известных эпизодах жизни преподобного, тщательно записывал все, что она передавала мне, а потом ей записи прочитывал. Она находила все записанное правильным и, наконец, сказала:
– Все, что помню о преподобном, тебе рассказала, и хорошо ты и верно записал, одно нехорошо, что ты меня расхваливаешь.
В это время игумения Дивеевского монастыря отправилась в Нижний Новгород на ярмарку, чтобы закупить годовой запас рыбы для монастыря, а когда я в ее отсутствие пожелал навестить Пашу, то застал ее совершенно больной и страшно слабой. Я решил, что дни ее сочтены. Вот, думалось мне, исполнила волю преподобного и теперь умирает. Свое впечатление я поспешил передать матери казначее, но она ответила:
– Не беспокойтесь, батюшка, без благословения матушки игумении Паша не умрет.
Через неделю игумения приехала с ярмарки, и я тотчас пошел сообщить о своих опасениях относительно Прасковий, уговаривая ее немедленно сходить к умирающей, дабы проститься с ней и узнать ее последнюю волю, иначе будет поздно.
– Что вы, батюшка, что вы, – ответила она, – я только приехала, устала, не успела осмотреться; вот отдохну, приведу в порядок все, тогда пойду к Паше.
Через два дня мы пошли вместе к Паше. Она обрадовалась, увидев игумению. Они вспомнили старое, поплакали, обнялись и поцеловались. Наконец игумения встала и сказала:
– Ну, Паша, теперь благословляю тебя умереть.
Спустя три часа я уже служил по Параскеве первую панихиду. Возвратившись в Москву с собранным материалом о преподобном Серафиме, я немедленно приступил к своему труду. Вскоре я овдовел и принял монашество с именем Серафима, избрав его своим небесным покровителем. «Летопись» была издана в 1896 году и преподнесена Государю, что повлияло на решение вопроса о прославлении преподобного Серафима».
«Летопись» эта выдержала два издания – в 1896 и 1903 годах – и представляет собой подробное описание создания монастыря в Дивееве – четвертого удела Божией Матери на земле. Книга по собранному материалу в сравнении с известными трудами других авторов наиболее достоверно отражает все события, происшедшие со дня основания монастырей в Сарове и Дивееве, рассказывает о первоустроительнице, матушке Александре, содержит жизнеописание преподобного Серафима и близких ему людей.
В 1902 году архимандриту Серафиму было видение, о котором он впоследствии рассказал своему духовному сыну протоиерею Стефану Ляшевскому: «По окончании «Летописи» я сидел в своей комнатке в одном из дивеевских корпусов и радовался, что закончил наконец труднейший период собирания и написания о преподобном Серафиме. В этот момент в келию вошел преподобный Серафим и я увидел его как живого. У меня ни на минуту не мелькнуло мысли, что это видение – так все было просто и реально. Но каково же было мое удивление, когда батюшка Серафим поклонился мне в пояс и сказал:
– Спасибо тебе за летопись. Проси у меня все что хочешь за нее.
С этими словами он подошел ко мне вплотную и положил свою руку мне на плечо. Я прижался к нему и говорю:
– Батюшка, дорогой, мне так радостно сейчас, что я ничего другого не хочу, как только всегда быть около вас.
Батюшка Серафим улыбнулся в знак согласия и стал невидим. Только тогда я сообразил, что это было видение. Радости моей не было конца».
Используя свои связи в придворных кругах, архимандрит Серафим сумел встретиться с Императором Николаем II и склонил его в пользу открытия мощей.
По повелению Императора в августе 1902 года было поручено произвести предварительное освидетельствование останков старца Серафима митрополиту Московскому Владимиру, епископам Тамбовскому Дмитрию и Нижегородскому Назарию вместе с суздальским архимандритом Серафимом Чичаговым и прокурором Московской Синодальной конторы Ширинским- Шихматовым.
Освидетельствование останков преподобного показало, что нетленных мощей нет.
При обсуждении этого вопроса в Синоде возникла смута. Практически весь Синод был против. Куда ехать? Зачем? Мощей нетленных нет, только кости. Ехать в глушь, в лес!
На открытии настаивал лишь сам Государь, с ним единомысленны были только обер-прокурор Саблер и митрополит Антоний (Вадковский).
Однако Император не оставил намерения канонизировать старца Серафима и всячески поддерживал благоговейную память о нем. В октябре 1902 года он прислал в дар Серафимо-Дивеевскому монастырю лампаду К находящейся в Троицком соборе иконе Божией Матери «Умиление», перед которой на молитве скончался отец Серафим. Лампаду, по повелению Его Величества, доставил в обитель архимандрит Серафим. В воскресенье, 20 октября, по совершении божественной литургии в соборном храме о. Серафим торжественно установил перед образом Богоматери лампаду и возжег ее к великой радости сестер.
11 января 1903 года к освидетельствованию останков старца Серафима приступила назначенная Синодом комиссия в составе десяти человек под руководством митрополита Московского Владимира. Членом этой комиссии был также и архимандрит Серафим. Результатом явился подробный акт освидетельствования, представленный на монаршее усмотрение. Государь, прочитав его, написал: «Прочел с чувством истинной радости и глубокого умиления».
Донесение комиссии и желание Императора убедили Синод принять решение о канонизации преподобного Серафима Саровского.
Синод постановил: «Ввиду ожидаемого ко дню прославления и открытия святых мощей преподобного отца Серафима, Саровского чудотворца, стечения большого количества посетителей и богомольцев, признано необходимым принять меры к надлежащему устройству путей сообщения и потребных помещений... поручить архимандриту Суздальского монастыря и прокурору Московской Синодальной конторы князю Ширинскому-Шихматову принять заведование всеми подготовительными мерами для устройства и приведения к благополучному окончанию многосложных дел, связанных с предстоящим торжеством прославления преподобного отца Серафима».
На этом не закончились труды о. Серафима, связанные с прославлением преподобного. Он написал краткое житие преподобного Серафима Саровского и краткую летопись Серафимо-Дивеевского монастыря.
Возвратись после Саровских торжеств в древний Суздаль, о. Серафим занялся подготовительными работами к предстоящему празднованию 500-летия со дня кончины преподобного Евфимия, Суздальского чудотворца, и составил жизнеописание этого святого. Но отпраздновать в Суздале этот юбилей ему не пришлось. 14 февраля 1904 года он был назначен настоятелем Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря, где пробыл год, но за это время сумел отреставрировать величественный собор знаменитой обители.
28 апреля 1905 года в Успенском соборе Московского Кремля митрополитом Владимиром (Богоявленским), епископом Трифоном (Туркестановым) и епископом Серафимом (Голубятниковым) архимандрит Серафим был хиротонисан во епископа Сухумского.
При хиротонии владыка так определил свой жизненный путь: «Многоразлично совершается призыв Божий! Неисследимы пути Провидения Божия, предопределяющие пути человеку. Со мной, вот уже в третий раз в продолжение последних двенадцати лет, происходят перевороты, которые меняют весь строй моей жизни. Хотя я никогда не забывал молитвенно простирать руки к Богу в надежде на Его милосердие и всепрощение, но мог ли себе представить, что мой первоначальный светский путь, казавшийся естественным и вполне соответственным моему рождению и воспитанию, продолжавшийся так долго и с таким успехом, не тот, который мне предназначен Богом? И как я должен был убедиться в этом? Несомненно, путем испытаний и скорбей, ибо известно, что скорби – это лучшие провозвестники воли Божией, и от начала века они служили людям знамением избрания Божия. Испытав с восьмилетнего возраста сиротство, равнодушие людей, беспомощность и убедившись в необходимости проложить себе жизненный путь собственным трудом и многолетним учением, я по окончании образования, еще в молодости, прошел все ужасы военного времени, подвиги самоотвержения, но, сохраненный в живых дивным Промыслом Божиим, продолжал свой первоначальный путь, претерпевая многочисленные и разнообразные испытания, скорби и потрясения, которые окончились семейным несчастьем – вдовством. Перенеся столько скорбей, я вполне убедился, что этот мир, который так трудно перестать любить, делается через них нашим врагом и что мне предопределен в моей жизни особенный, тернистый путь... Тяжело испытывать пути Божий! Не потому, что требуется безусловная покорность, совершенное послушание и всецелая преданность в волю Божию, даруемые Самим Господом; тяжело потому, что, как говорит святитель Филарет, митрополит Московский, мир, побежденный верою, плененный в ее послушание, допущенный посему в область ее, непременно внес в нее свой собственный дух; таким образом, сей враг Христа и христианства очутился в пределах самого христианства, прикрывшись именем христианского мира, он действует свободно и учреждает себе мирское христианство, старается обратно переродить сынов веры в сынов мира, сынов мира не допустить до возрождения в истинную жизнь христианскую, а на непокорных ему вооружается ненавистью, лукавством, злословием, клеветами, презрением и всяким орудием неправды.
Поэтому жизнь людей, взятых из мира и поставленных на духовный путь, особенно многотрудная и многоскорбная. Подобное произошло и со мной. Иные опоясывали меня и вели туда, куда я не ожидал и не мечтал идти, и эти люди были, конечно, высокой духовной жизни. Когда по их святым молитвам во мне открылось сознание, что Сам Господь требует от меня такой перемены в пути ради Его Божественных целей, что это необходимо для всей моей будущей жизни, для предназначенных мне еще испытаний и скорбей, для моего сораспятия Христу, то несмотря ни на какие препятствия, поставленные мне миром, я исполнил святое послушание и сначала принял священство, а по вдовстве – монашество. Долго я переносил осуждения за эти важные шаги в жизни и хранил в глубине своего скорбного сердца истинную причину их. Но наконец Сам Господь оправдал мое монашество в ближайшем моем участии в прославлении великого чудотворца преподобного Серафима. Ныне, по всеблагой воле Господа, я призываюсь на высокое служение Церкви Христовой в сане епископа».
Владыка, едва появившись в Грузии, столкнулся с положением грозным: революция 1905 года всколыхнула грузинский национализм; и епископ со всей присущей ему энергией принялся бороться против смуты.
На Сухумской кафедре епископ Серафим прослужил недолго, и в 1906 году был переведен в Орел. В Орловской епархии он пробыл до 1908 года. Это время владыка деятельно занимался устройством церковно-приходской жизни, организовал в епархии приходские советы с возложением на них обязанностей церковной благотворительности.
Впоследствии епископ Серафим на основании своего опыта в Орловской епархии составил «Обращение к духовенству епархии по вопросу о возрождении приходской жизни». В «Обращении» пункт за пунктом рассматривались все стороны приходской жизни, подробно объяснялось, что такое возрождение приходской жизни, цель его и что надо сделать для достижения желаемых результатов.
По мнению владыки Серафима, «необходимо вернуться к церковно-общественной жизни древне-русского прихода, чтобы приходская община занималась единодушно не только просвещением, благотворительностью, миссионерством, но и нравственностью своих сочленов, восстановлением прав старших над младшими, родителей над детьми, воспитанием и руководством молодого поколения, утверждением христианских и православных установлений.
Для возрождения пастырства и приходской жизни требуется прежде всего объединение пастырей с пасомыми. Этому могут способствовать пастырские собрания и съезды. Возрождение приходской жизни должно исходить от епископа. Если последний не объединится со своими помощниками-пастырями, то они не объединятся между собой и с прихожанами; если епископ не проникнется этой идеей возрождения прихода, не будет сам беседовать во время съезда епархии с пастырями, давать им самые подробные практические указания, не станет с полным самоотвержением переписываться с недоумевающими священниками, сыновне вопрошающими архипастыря в своих затруднениях, не будет печатать в «Епархиальных ведомостях» свои наставления и указания, все то, что он хотел бы пояснить и ввести, то приходское оживление не произойдет и жизненное начало не проникнет в наши омертвелые общины».
В 1907 году преосвященного Серафима назначили членом Синода; через год – епископом Кишиневским и Хотинским. В Кишиневе, как ранее в Орле, он занялся возрождением приходов, имея уже богатый опыт. Владыка объезжал епархию, беседовал со священнослужителями, иноками, мирянами и учащимися.
К этому времени относится история изгнания старца Варсонофия (Плеханкова) из Оптиной пустыни и перевода его в Голутвин монастырь. По изложению И.М. Концевича, епископ Серафим принял в ней деятельное участие на стороне гонителей старца. По рассказу священника Василия Шустина, духовного сына о. Варсонофия, дело обстояло иначе: «Нашлись люди, которым мудрость батюшки (о. Варсонофия. – И. Д.) не давала жить, и враг не дремал. Поселился в скиту некто Митя Косноязычный из города Козельска. Был он пьяница и тайно развращал монахов. Батюшка не мог этого терпеть и выселил его из скита. Сейчас же против батюшки открыто ополчился целый легион... В Оптину приехала одна из женщин петербургского религиозно-политического кружка графини Игнатьевой и собрала против батюшки все обвинения, какие только можно было измыслить. Приезжавший в Оптину епископ Серафим (Чичагов) обелил батюшку, но дело его отзыва из Оптиной уже было где-то решено. Отец Варсонофий должен был покинуть скит...»[3]
В Кишиневе владыка Серафим прослужил до 1912 года, когда был назначен архиепископом Тверским и Кашинским.
Революция 1917 года застала архиепископа Серафима в Санкт-Петербурге; вернувшись в Тверь, он узнал, что епархиальный съезд проголосовал за удаление его из епархии и Синод, руководимый обер-прокурором Львовым, отправил его на покой.
Архиепископ Серафим был избран членом Поместного Собора 1917/18 годов. После Собора он был возведен в сан митрополита с назначением в Варшаву, но из-за сложившейся политической обстановки не смог отправиться к месту назначения, поселился в Москве и служил в различных храмах.
Во время Первой мировой войны из Польши было эвакуировано в Россию почти все православное духовенство. После заключения Брестского мира возник вопрос о возвращении в Польшу духовенства и имущества Православной Церкви. Митрополит Серафим подал заявление в Совет Народных Комиссаров с просьбой разрешить ему вместе с духовенством выехать в Польшу, но получил отказ. Вскоре началась гражданская война, и все хлопоты по переезду в Польщу пришлось отложить. Владыка поселился в Черниговском скиту около Троице-Сергиевой Лавры, где прожил, почти не выезжая, до конца 1920 года. В январе 1921 года он получил предписание Синода о необходимости ускорить возвращение в Варшаву православного духовенства и церковного имущества. До него доходили слухи о бедственном положении православного населения Польши, которое за время войны почти лишилось храмов и духовенства. Митрополит обратился к управляющему делами Совнаркома Горбунову и в Народный Комиссариат Иностранных Дел с просьбой выяснить вопрос об отправке в Польшу. И получил ответ, что дело может быть рассмотрено по прибытии в Москву официального польского представительства. Весной 1921 года в Москву прибыли представители Польши; владыка посетил их и объяснил необходимость возвращения в Польшу духовенства. Тотчас после посещения поляков у него был произведен обыск и изъято два письма: одно – главе католической церкви в Польше кардиналу Каповскому, другое – протоиерею Врублевскому, представлявшему в Варшаве интересы православного духовенства. 11 мая 1921 года владыка был вызван на допрос в ЧК к некоему Шпицбергу для объяснений относительно писем.
После ухода митрополита Шпицберг составил заключение, что никоим образом нельзя отпускать Чичагова в Польшу, где он будет действовать «как эмиссар российского патриарха» и «координировать – против русских трудящихся масс за границей фронт низверженных российских помещиков и капиталистов под флагом «дружины друзей Иисуса». Шпицберг потребовал заключить митрополита Серафима в Архангельский концлагерь. С этим согласились начальник 7-го отдела СО ВЧК Самсонов и его заместитель Агранов. В то же время секретный сотрудник ЧК донес, что владыка агитирует против изъятия церковных ценностей. 24 июня 1921 года состоялось заседание судебной Тройки ВЧК в составе Самсонова, Апетера и Фельдмана, которые постановили: «Заключить гражданина Чичагова в Архангельский концлагерь сроком на два года», но не отдали распоряжение о его аресте и этапировании. И владыка продолжал жить на воле и служить в храмах Москвы, между тем как срок заключения уже начал отсчет; митрополита арестовали только 12 сентября 1921 года и поместили в Таганскую тюрьму.
Сразу же после его ареста Наталья и Екатерина Чичаговы стали хлопотать перед Калининым о смягчении участи отца. Они просили, чтобы власти освободили его или хотя бы оставили в заключении в Москве, учитывая возраст и болезни. Калинин написал, что можно оставить в московской тюрьме «приблизительно на полгодика». 13 января начальником 6-го секретного отделения ВЧК Рутковским по распоряжению ВЦИК было составлено заключение по «делу» митрополита: «С упрочением положения революционной соввласти в условиях настоящего времени гр. Чичагов бессилен предпринять что-либо ощутительно враждебное против РСФСР. К тому же, принимая во внимание его старческий возраст 65 лет, полагаю, постановление о высылке на 2 года применить условно, освободив гр. Чичагова Л.М. из-под стражи». 14 января 1922 года президиум ВЧК постановил освободить митрополита из-под стражи; 16 января он вышел на свободу. Всю зиму владыка тяжело болел.
Однако ГПУ вовсе не собиралось отпускать его на волю – и здесь не Имели значения ни возраст, ни болезни святителя, а только цели самого учреждения. Его преследовали и ссылали не из-за противоправных поступков, а стремясь нанести Церкви как можно больший урон. 22 апреля 1922 года Рутковский дал новое заключение по «делу» митрополита: «Принимая во внимание, что Белавиным, совместно с Синодом, по-прежнему ведется реакционная политика против советской власти и что при наличии в Синоде известного реакционера Чичагова лояльное к власти духовенство[[4] не осмеливается открыто проявлять свою лояльность из-за боязни репрессий со стороны Чичагова, а также и то, что главная причина последовавшего освобождения Чичагова от наказания его, якобы острое болезненное состояние, не находит себе оправдания после его освобождения и нисколько не мешает Чичагову заниматься делами управления духовенства, полагаю... Чичагова Леонида Михайловича... задержать и отправить этапным порядком в распоряжение Архангельского губотдела для вселения на местожительство, как административного ссыльного сроком по 24 июня 1923 г.»
25 апреля судебная коллегия ГПУ под председательством Уншлихта приговорила митрополита Серафима к ссылке в Архангельскую область.
В мае 1922 года владыка прибыл в Архангельск в самый разгар арестов и судебных процессов по делам об изъятии церковных ценностей. И сразу же ГПУ вознамерилось его допросить, чтобы узнать его мнение о мероприятиях, касающихся изъятия церковных ценностей. Митрополит был болен, явиться в ГПУ не мог и изложил свое суждение письменно. «Живя в стороне от церковного управления и его распоряжений, – писал он, – я только издали наблюдал за событиями и не участвовал в вопросе об изъятии ценностей из храмов для помощи голодающему населению. Все написанное в современной печати по обвинению епископов и духовенства в несочувствии к пожертвованию церковных ценностей на народные нужды преисполняло мое сердце жестокой обидой и болью, ибо многолетний служебный опыт мой, близкое знакомство с духовенством и народом свидетельствовали мне, что в православной России не может быть верующего христианина, и тем более епископа или священника, дорожащего мертвыми ценностями, церковными украшениями, металлом и камнями более, чем живыми братьями и сестрами, страдающими от голода, умирающими от истощения и болезней... Чувствовалось, что по чьей-то вине произошло роковое недоразумение...»
В Архангельске митрополит прожил до конца апреля 1923 года, а затем с разрешения ВЦИК переехал в Москву; ни в каких церковных делах участия не принимал, на службу ездил в Данилов монастырь к своему духовнику архимандриту Георгию Лаврову и архиепископу Феодору (Поздеевскому), сам почти нигде не бывал и у себя мало кого принимал.
Многое в жизни семидесятилетнего старца было связано с преподобным Серафимом Саровским. Даже теперь, двадцать лет спустя после канонизации преподобного, ГПУ ставило ему в вину организацию торжеств: «1б апреля 1924 года гр. Чичагов Леонид Михайлович был арестован секретным отделом ОГПУ по имеющимся материалам: в 1903 году Чичагову было поручено руководство и организация открытия мощей Серафима Саровского...»
Арестованный митрополит давал объяснения следователю ГПУ Казанскому относительно своего участия в открытии мощей преподобного Серафима: «Я принимал непосредственное участие в открытии мощей Серафима Саровского по распоряжению Синода, утвержденному Николаем; последний узнал о моей близости к Дивеевскому монастырю от бывшей княгини Милицы Ивановны. Я знаю, что Серафим был особо чтимым угодником у Романовых. Приблизительно лет за 5 до открытия мощей Серафима я написал из разных источников «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря».
Следствие интересовалось, нет ли в «Летописи» намеков на революционные события, на современную смуту в государстве, в Церкви и в обществе в связи с рассказом о том, что выкопанную по благословению преподобного Серафима канавку антихрист не перейдет. Владыка отвечал: «Говоря о «канавках»... я подразумеваю распоряжение Серафима о вырытии канав и предсказания его в связи с будущей историей лавры, которая должна быть выстроена на этом окопанном месте, о судьбе этой лавры и канавок в дни антихриста. Но никаких намеков на смуту в государстве, в Церкви, в обществе моя книга не содержит».
8 мая 1924 года Патриарх Тихон подал в ОГПУ ходатайство об освобождении находившегося в Бутырской тюрьме митрополита Серафима, престарелого и больного, за лояльное отношение которого к существующей гражданской власти он, Патриарх Тихон, ручается.
Письмо было получено Тучковым на следующий день и оставлено без последствий, дело шло своим чередом. Наконец, 17 июля 1924 года уполномоченный ОГПУ Гудзь предложил освободить митрополита Серафима из-под стражи, и вскоре тот был освобожден. В это время власти приказали живущим в Москве архиереям покинуть город. Владыка хотел поселиться в Дивеевском монастыре, но игумения монастыря Александра (Траковская) ему в этом отказала.
Митрополита Серафима приняла игумения Арсения (Добронравова) в Воскресенский-Феодоровский женский монастырь, находившийся около города Шуи Владимирской области[5].
Владыка приехал с дочерью Натальей (в монашестве Серафима), которая была очень близка к отцу и много помогала ему в заключении и ссылке.
В монастыре митрополит часто служил, а в воскресные и праздничные дни всегда. После таких служб устраивался праздничный обед, на котором присутствовал и митрополит Серафим.
Прекрасный знаток пения и сам сочинитель духовной музыки, митрополит Серафим большое внимание уделял церковному хору, разучивая с монастырскими певчими песнопения и проводя спевки.
Блаженны годы, которые он прожил в монастыре. Редкостный мир царил среди сестер, любивших и почитавших свою игумению как первую подвижницу и самого смиренного в монастыре человека. И какое удовольствие было слушать митрополита, когда он читал вторую часть «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», описывающую события, предшествовавшие канонизации преподобного Серафима. В «Летописи» была подробно описана та смута, которая произошла в Синоде, когда пришло время всецерковно прославить преподобного Серафима. До революции рукопись не была допущена к печати цензурой, а после революции прекратилось христианское книгопечатание. «Летопись» впоследствии была арестована на одном из обысков и пропала.
В 1928 году митрополит Серафим был назначен управляющим Санкт-Петербургской епархией. За два года, что он прожил в монастыре, все привыкли к владыке и полюбили его. Участие в богослужениях и сама жизнь много знающего митрополита, участника торжественной канонизации преподобного Серафима, воспоминания о встречах с людьми, знавшими преподобного, и чтение «Летописи» весьма украшали многоскорбную в настоящих условиях монастырскую жизнь. Проводы были трогательные и грустные. Монахини понимали, что расстаются с ним навсегда. Вместе с владыкой игумения Арсения отпустила монахинь Севастиану и Веру, которые помогали ему в монастыре и впоследствии помогали ему по хозяйству до самого его ареста.
В то время, когда другие архиереи колебались в признании каноничности власти митрополита Сергия (Страгородского), митрополит Серафим признал ее сразу. Человек порядка, привыкший мыслить в категориях строгой иерархии, он считал восстановление централизованной власти наиболее важным делом. По отношению к власти владыка придерживался принципа: «Закон суров, но это закон».
Свою первую литургию в Петербурге он совершил в Преображенском соборе на Литейном проспекте, где когда-то был старостой.
Резиденция митрополита была в Новодевичьем монастыре. В первую же неделю правления он собрал здесь священников города и, указав им, что «не их дело церковная политика и не им осуждать архиереев», начал отчитывать за те непорядки, которые успел подметить за литургией. Он категорически запретил проведение исповеди во время литургии, так же как и общую исповедь.
Владыка служил каждое воскресенье в одном из храмов города или пригорода. После службы он проповедовал. В кратких и сильных словах он разъяснял смысл Таинства, как сильна молитва после пресуществления Даров:
– Дух Святой, – говорил митрополит, — пресуществляет на престоле Дары, но Он сходит и на каждого из нас, обновляет наши души, умственные силы, всякая молитва, если она произносится от всего сердца, будет исполнена.
И когда митрополит после благословения Даров преклонял колени, припадая к престолу, все молящиеся падали ниц.
Особенную важность он видел в сохранении таинств, как они заповеданы церковной традицией и святыми отцами. Священник Валентин Свенцицкий писал о владыке, что тот в своем докладе против общей исповеди, между прочим, говорил: «Никакой общей исповеди не существовало ни в древности, ни впоследствии, и нигде о ней не упоминается на протяжении всей истории Православной Церкви... Установление общей исповеди является явной заменой новозаветного Таинства ветхозаветным обрядом».
По пятницам в Знаменской церкви у Московского вокзала, где был придел преподобного Серафима, митрополит читал акафист преподобному. Читал наизусть, а после акафиста беседовал с народом.
Особо почитал владыка Царицу Небесную и часто говорил о большой любви Божией Матери к земле Русской. «Эта любовь явилась в многочисленных иконах Божией Матери на Святой Руси. Но росли наши грехи и беззакония: Божия Матерь отступила от нас, и скрылись святые чудотворные иконы Царицы Небесной, и пока не будет знамения от святой чудотворной иконы Божией Матери, не поверю, что мы прощены. Но я верю, что такое время будет и мы до него доживем».
Всю жизнь митрополит боролся за чистоту православия. Святой праведный Иоанн Кронштадтский незадолго до своей смерти, благословляя его в последний раз, сказал:
– Я могу покойно умереть, зная, что ты и преосвященный Гермоген[6] будете продолжать мое дело, будете бороться за православие, на что я вас и благословляю.
Всю жизнь владыка занимался благотворительностью. Еще будучи военным, он обратил внимание на беспомощность лиц военного ведомства, расстроивших свое здоровье во время прохождения службы. Он учредил благотворительное общество помощи военным, которые были не в состоянии вследствие болезни служить и были вынуждены выходить в отставку до приобретения прав на пенсию.
Митрополит Серафим заботился о детях-сиротах, родители которых погибли на войне. Широкая бесплатная медицинская практика владыки была направлена на облегчение страданий страждущих. Во время русско-японской войны по его благословению формировались санитарные поезда, и он сам собирал пожертвования.
Придавая огромное значение возрождению приходской жизни, владыка Серафим считал необходимым через приходские советы организовывать школы, библиотеки и столовые.
Сам отведав горечь уз и ссылки, он с любовью и благоговением хоронил умершего в тюрьме архиепископа Илариона (Троицкого). Тело его выдали родственникам в грубо сколоченном гробу. Когда гроб открыли, никто не узнал владыку, так изменили его внешность заключение и болезнь. Владыка Серафим принес свое белое облачение и белую митру. По облачении тело архиепископа положили в другой гроб. Отпевание совершал сам митрополит Серафим в сослужении шести архиереев и множества духовенства.
У владыки Серафима было много духовных детей. Сохранилось его письмо из ссылки (Архангельск, 1922 год) духовному сыну Алексею Беляеву[7]. Вот выдержка из него: «Все мы люди, и нельзя, чтобы житейское море не пенилось своими срамотами, грязь не всплывала бы наружу и этим не очищалась бы глубина целой стихии.
Ты же будь только с Христом, единой Правдой, Истиной и Любовью, а с Ним все прекрасно, все понятно, все чисто и утешительно. Отойди умом и сердцем, помыслами от зла, которое властвует над безблагодатными, и заботься об одном – хранить в себе, по вере, божественную благодать, через которую вселяется в нас Христос и Его мир.
Не видеть этого зла нельзя; но ведь вполне возможно не допускать, чтобы оно отвлекало от Божией правды. Да, оно есть и ужасно по своим проявлениям, но как несчастны те, которые ему подчиняются. Ведь мы не отказываемся изучать истину и слушать умных людей, потому что существуют среди нас сумасшедшие в больнице и на свободе. Такие факты не отвращают от жизни; следовательно, с пути правды и добра не должно нас сбивать то, что временами злая сила проявляет свое земное могущество. Бог поругаем не бывает, а человек что посеет, то и пожнет.
Учись внутренней молитве, чтобы она была не замечена по твоей внешности и никого не смущала. Чем более мы заняты внутренней молитвой, тем полнее, разумнее и отраднее наша жизнь вообще. И время проходит незаметнее, быстрее. Для того особенно полезна Иисусова молитва и собственные короткие изречения «помоги мне, Господи» или «защити и укрепи», или «научи» и проч.
Молящийся внутренне, смотрит на все внешнее равнодушно, рассеянно, ибо эта молитва не умственная, а сердечная, отделяющая от поверхности земли и приближающая к невидимому Небу.
Учись прощать всем их недостатки и ошибки и ввиду подчинения их злой силе, и, несомненно, ненормального состояния духа. Говори себе:
«Помоги ему, Господи, ибо он духовно болен!» Такое сознание помешает осуждению, ибо судить может только тот, кто сам совершен и не ошибается, все знает, а главное, знает наверное, что человек действует не по обстоятельствам, сложившимся вокруг него, а по своему произволению, по своей страсти».
В Петербурге митрополит прослужил пять лет; 14 октября 1933 года указом Синода он был отправлен на покой. 24 октября он совершил свою последнюю службу в Спасо-Преображенском соборе и вечером выехал в Москву. Первое время владыка жил в резиденции митрополита Сергия (Страгородского), пока подыскивали жилище. В начале 1934 года он поселился в Малаховке, а затем переехал на станцию Удельная, где арендовал полдачи. Это были две небольшие комнаты и кухня. В одной комнате была устроена спальня владыки, с большим количеством книг, икон и рабочим письменным столом. Другая комната отведена под столовую-гостиную. Здесь стояли обеденный стол, фисгармония и диван; на стене висел большой образ Спасителя в белом хитоне[8], написанный владыкой.
Спокойными и безмятежными были последние месяцы жизни митрополита в Удельной. Самое скорбное это были старость и связанные с нею болезни. Он сильно страдал от гипертонии, одышки, последнее время от водянки, так что передвигался с трудом и из дома почти не выходил. Днем к нему приходили духовные дети, иные приезжали из Петербурга; посещали владыку митрополиты Алексий (Симанский) и Арсений (Стадницкий), приезжая на заседания Синода. Вечерами, когда все расходились, митрополит садился за фисгармонию и долго-долго играл известную духовную музыку или сочинял сам. И тогда мир и покой разливались повсюду. Благодатная жизнь подходила к концу. Ее оставалось немного. И что еще сделать, как еще при немощах и болезнях потрудиться Господу. И так хотелось единственного – быть рядом с Преподобным, которому он послужил когда-то.
Но что же может вознести в те обители, где он обитает, всю жизнь распинавший в себе плоть с ее страстьми и похотьми? Только мученичество. Первохристианский венец.
Митрополита арестовали глубокой осенью 1937 года. Ему было восемьдесят четыре года, и несколько последних дней он чувствовал себя совершенно больным, так что сотрудники НКВД затруднились увозить его в арестантской машине – вызвали скорую помощь и отвезли в Таганскую тюрьму. Они решили его убить. Допрос был формальностью. 7 декабря Тройка НКВД постановила: митрополита Серафима – расстрелять.
Всего в тот день Тройкой НКВД по Московской области было приговорено к расстрелу несколько десятков человек. Приговоренных разделили на несколько партий. В первый день, 9 декабря, расстреляли пять человек, на следующий день – сорок одного человека, на другой день еще пять человек и среди них митрополита Серафима. Расстреливали неподалеку от деревни Бутово рядом с Москвой в просторной тогда дубовой роще, которую оградили со всех сторон глухим забором[9]. На дубах были устроены смотровые площадки, откуда охрана зоны присматривала, чтобы во время расстрелов и потом при захоронении сюда не приближались посторонние. Расстреливала бригада палачей, иногда приезжало расстреливать начальство.
Незадолго до ареста митрополит Серафим говорил: «Православная Церковь сейчас переживает время испытаний. Кто останется сейчас верен святой апостольской Церкви – тот спасен будет. Многие сейчас из-за преследований отходят от Церкви, другие даже предают ее. Но из истории хорошо известно, что и раньше были гонения, но все они окончились торжеством христианства. Так будет и с этим гонением. Оно окончится, и православие снова восторжествует. Сейчас многие страдают за веру, но это – золото очищается в духовном горниле испытаний. После этого будет столько священномучеников, пострадавших за веру Христову, сколько не помнит вся история христианства».
После ареста митрополита Серафима остались две его келейницы, монахини Вера и Севастиана. Монахиню Веру арестовали через несколько дней после ареста митрополита. Монахиня Севастиана не захотела ее оставить и последовала за ней добровольно. Обе были приговорены к заключению в лагерь. Мать Севастиана там умерла, а мать Вера вернулась через пять лет по окончании срока заключения и умерла в 1961 году у своих родственников в Вятской области.
 
 
 
Игумен Дамаскин (Орловский)
«Мученики, исповедники и подвижники благочестия
Русской Православной Церкви ХХ столетия.
Жизнеописания и материалы к ним. Книга 2»
Тверь. 2001. С. 423-450
Примечания

[1] Чичагов Павел Васильевич (1765-1849), адмирал, морской министр, член Государственного Совета, с 1811 года Главнокомандующий Черноморским флотом, а также Дунайской армией в Бессарабии, Молдавии и Валахии. По заключении Бухарестского мира, наместник Бессарабии и генерал-губернатор, автор трудов по бессарабской истории в первые годы по присоединении этой области к России. С 1814 года и до своей кончины жил за границей.
[2] Не путать с известной блаженной Пашей Саровской, скончавшейся в 1915 году.
[3] Записки об о. Иоанне Кронштадтском и об оптинских старцах. Издание православно-миссионерского книгоиздательства, г. Белая Церковь, королевство С.Х.С., 1929.
[4] Имеются в виду обновленцы, с помощью которых ГПУ рассчитывало разрушить Российскую Православную Церковь.
[5] Ныне Ивановская область.
[6] Епископ Гермоген (Долганёв) – замучен безбожниками 16(29) июня 1918 года.
[7] Впоследствии он стал священником. Скончался 15 декабря 1987 года в Пюхтицком женском монастыре, где жил последние годы на покое.
[8] Ныне образ находится в московском храме пророка Илии в Обыденском переулке.
[9] В Бутово расстрелы и захоронения стали производиться с конца 1936 года. До этого расстрелянных хоронили на свободных участках кладбищ Москвы. Поначалу в Бутово был обустроен «стрелковый полигон», чтобы приучить население окрестных деревень к выстрелам. Устройством мест расстрела занимался исполняющий обязанности коменданта У НКВД по Московской области Садовский А.В. Руководили расстрелами начальник УРКМ Семенов М.И. и начальник АХО НКВД по Московской области Берг И.Д. Расстрелы производились специальной группой, в которую входили исполнявший обязанности начальника по охране зоны «Бутово» Шинин С.А., а также Чесноков Ф.Я. и Ильин И. Приговоренных привозили автозаками, иногда по сорок-пятьдесят человек в машине. Всего в день привозили по триста – четыреста человек. Захоронения производились во рвах длиной около пятисот метров каждый. Небольшие группы расстрелянных хоронили в ямах. После расстрела охранники зоны убирали трупы и засыпали рвы /Архив УКГБ по Москве и Московской обл. Арх. № П-67528. Л. 2-5, 283-285, Архив УКГБ по Омской обл. Арх. № 271080/.